— Завтрак для чемпиона — это не яичница.
А порция отборного экзистенциального трёпа, в Ⅳ-й главе «Хроник Сброшенных Корон»!
Бьёт по мозгам сильнее, чем споры Альфотавров, и греет веру лучше, чем костёр Инквизиции. Мы замуровали в этот текст столько тайн, что Алехандро бы обзавидовался!
Внимание: Чтение без балахона не дозволяется, чтение без веры — строго карается.
Глава Ⅳ
Грош Памяти
Как вы можете понять, никаких записей в анналах Алехандро я не нашел. Так, единственное, что могу сказать точно — есть еще одно созвучное слово для характеризации его летописи, но отнюдь, далеко не культурное.
Идя по темным коридорам Архива и размышляя о дальнейших действиях, я, к сожалению, ничего достойного придумать не смог. Если бы нашлось еще одно личное хранилище Алехандро, возможно был бы шанс обнаружить в его дневниках искомую информацию.
Проблема же состоит в том, что этот монарший сын замуровал все свои тайники, в дни своего безумства. Из 15 возможных схронов — мы нашли только 3. К тому же, важную роль в этом играет и их расположение. Большинство тайников находятся близ, или внутри Секции Безумия, которая забавляется искажением времени и пространства в своей зоне. Образовалась она по вине Первого, концентрированное безумие которого пропитало все записи той секции и вышло наружу мощной волной, разрывающей и деформирующей материю измерения.
Сколько бы ни бился, но даже я, изучая ее на протяжении всего своего жизненного стажа, так и не смог понять феномен действия.
Однако смог найти свои преимущества.
Архив Летописи поддерживает своего владельца. И под словом «поддерживает», я имею ввиду не просто гордость и почет интервьюера истории, но скорее как нечто физическое, ведь это место дает мне уникальную подпитку маной. Именно поэтому умалишенные труды Алехандро способны воздействовать на реальность — Первый неосознанно, хотя не факт, напитывал их маной Архива, выступая живым проводником.
Но все же важнейшая прерогатива — в возможности зайти в целости и сохранности в самую сумасшедшую часть Секции Безумия и благодаря этой возможности смог создать в какой-то степени стабильном эпицентре — свои личные покои.
Собственно, туда я сейчас и направляюсь продираясь через потоки осязаемой информации, жидкого времени и концентрированного помешательства — «Бурю Безумия».
Она похожа на все существующее так же сильно, как и одновременно не похожа ни на что на свете. Здесь можно увидеть вкус, лизнуть звук и услышать свет. Почувствовать то, чего никогда не было, или что было всегда, увидеть другое измерение, провалиться сквозь время и пространство или, возможно даже поговорить с Богом — хотя я не проверял и вам не советую — ну и много чего еще, что выходит за рамки понимания простого обывателя и что я не буду перечислять в угоду того что это бессмысленно и бесконечно, ведь у нас здесь не летопись Алехандро, а Секция никогда не постоянна.
Наконец, прорвавшись через, своего рода, горизонт циклона, я вошел в стабильный эпицентр. Кто знает почему он здесь образовался, но это единственный островок безопасности во всей Секции, не считая шельфа, тянущегося, словно пролог, или прелюдия, до самой Бури Безумия. Эпицентр начался коридором из темно-серого кирпича, освещенного тусклыми фонарями фиолетовых тонов и с дверьми по обе стороны, ведущими в места разного уровня важности, своего рода короткие пути — Капель, выход наверх, банька колдуна на берегу Северного моря, придворная кухня, ну и по мелочи — тронный зал княжеского замка, зал аппарата чиновников и тому подобное. Все это возможно в результате насыщения эпицентра Бури маной и относительной нестабильностью пространства.
Если вы спросите меня, почему же я не пользуюсь этими короткими путями, то я открою вам одну из дверей, предложу войти, а когда войдете — закрою ее за вами сию же секунду. Скажу без утайки, у этого способа передвижения есть некий существенный недостаток. Сколько бы вы ни пытались открыть дверь с той стороны, в отправную точку вы не вернетесь, ведь проход работает лишь в одну сторону. Именно поэтому я стараюсь держать двери открытыми при перемещении, если мне требуется вернуться обратно. И именно поэтому мне пришлось идти сюда самостоятельно, своими ногами, через вязкую, зыбучую Бурю Безумия.
Когда-то было и такое, что двери появлялись где-то еще, помимо необходимых точек интереса и имели особенности входа. Мы с учеными Культа и Капели потратили полвека на то, чтобы изучить как контролировать этот процесс. А потом ещё полвека, чтобы найти и закрыть все двери ведущие сюда. К сожалению в Архиве двери иногда продолжают появляться. Но ведут в основном либо туда куда необходимо открывающему, либо в самые темные уголки архива, либо в места, в которые заглянуть совсем не захочется.
В большинстве своем обходилось без инцидентов, но случалось и такое, что сюда невзначай заходил нерасторопный бедолага, который в лучшем случае — открывал дверь в Бурю. В худшем — одну из других дверей и оказывался в середине нигде.
Находились и такие неудачники, которые из всех возможных выбрали ту массивную дверь — которую я сейчас открываю, но о них мы не говорим.
В тишине раздался скрип двери. Комната озарилась легким красноватым светом магических фонарей и в дверном проеме открытой двери показалась темная фигура в черном балахоне. В центре обширного помещения возвышалась массивная столешница из темного, мореного дерева, испещренная бороздами — следами не то перьев писаря, не то когтей. На ней громоздились стопки пергамента, которые казались живыми в неверном свете. Рядом застыло тяжелое кресло, обтянутое кожей существа, чье имя давно вычеркнули из всех официальных списков Княжества. По левую сторону от входа была стена полностью скрытая стеллажами. Огромная коллекция книг — от фолиантов времен основания Капели Нулевого Круга, до запрещенных трактатов о физиологии магии — казалась единым монолитом, хранящим секреты самого мироздания.
Широкая кровать в правом углу, застеленная тяжелым покрывалом, выглядела скорее как пространство для раздумий, нежели место для сна.
В этом месте время текло незаметно иначе: секунды растягивались, а мысли приобретали вес.
Но самым странным в комнате были полки справа, заставленные ровными рядами стеклянных колб. Внутри них, в вязкой жидкости, что-то едва заметно пульсировало. Иногда оттуда пробивалось мягкое, разных цветов у каждой колбы, свечение, совершенно нетипичное для этого мрачного места. Содержимое банок казалось чужеродным, слишком ярким и живым для помещения.
Темная фигура прошла вдоль полок с колбами и провела по стеклам длинными пальцами. Колбы отозвались тихим стеклянным звоном и вспышками разноцветного света.
Фигура двинулась к столешнице и села за стол, на мягкое кожаное кресло.
В полутьме, под багровым светом блеснула маска, когда он снял и положил ее на стол. Тяжелый балахон зашуршал и был откинут на кровать, но не долетев, упал на пол.
Архиепископ остался лишь в своем парадном мундире, который скрывался под массой балахона. Постукивая сапогом по паркетному полу, он подпер кулаком скулу и вздохнул:
— Мало того, что проблем после самопечати Альберта хватает, так ещё как гром средь бела дня на меня свалился этот непонятный мальчишка. К тому же грибы там что-то затевают.. То и дело приходят отчеты об их активности, — Ивил вновь вздохнул и опустился на столешницу, протянув руки вперед. — Надо было раньше их вырезать с лица княжества, не давать Радио возможности разрастись. Но что уж поделать, я тот кто помог Радио выйти в эфир, как бы это ни было иронично.
Голос Ивила наполнился раздражением и он сжал пальцы, оставив на столешнице несколько борозд:
— Да и каждый раз когда я убиваю их гдемонаршью братию, они умудряются возвращаться. Пора браться за тяжелые методы и выжечь всю эту заразу.
Магические глаза летописца от раздражения сверкнули в темноте яркой оранжевой вспышкой.
Он поднял взгляд и увидел на столе монету. Взяв ее, он поставил ее на ребро и крутанул:
— «Сырки», — Ивил криво усмехнулся, вспоминая, как в народе предложили это название.
Теперь это были не просто подношения. Это были деньги. Весь строй, который они создали, вся эта «магическая веха» теперь держалась на них. Академия, школы магии, торговля — все так или иначе зависело от сырков.
Но теперь, без Альберта — без Великого Колдуна.. Княжеству и всей инфраструктуре грозил упадок. Пути многих Директоров разошлись, новые князья из числа бывших товарищей — совсем не внушали доверия, а давняя вражда с грибами — утихшая на время правления Альберта, руководителя и основателя Компании™ — только разгоралась.
— С тобой все было проще, старый друг, — вздохнул нынешний Генеральный Директор Компании™. — А теперь у меня слишком много забот. Я понимаю, почему ты мечтал о пенсии и отдыхе в таком-то возрасте.
Архиепископ вновь крутанул монету, молча наблюдая за ее вращением.
Тишина личных покоев сегодня была отнюдь не приветливой как обычно, а наоборот — давила и угнетала.
Летописец резко встал и направился к полкам с колбами. Он взял одну, ту которая светилась мягким лиловым светом через темно-фиолетовую гущу и лег на кровать:
— Быть может это отвлечет меня от некоторых забот, — Ивил повернул голову к полкам с колбами. Каждая из них была не просто украшением, а инструментом. Инструментами, что позволят Летописцу оставаться летописцем, не теряя последние частички разваливающегося того, что называют «душой».
Он откупорил сосуд, маркированный как «№437», поднес к лицу и вдохнул. Тысячи звуков и запахов тут же наполнили комнату. Вернее то, что от нее осталось. Покои Ивила плыли и исчезали как акварель в воде, оставляя после себя другую картину.
Стоя на огромном лавандовом поле, я чувствовал себя просто превосходно. Запахи, которых я никогда не чуял, звуки, которых я никогда не слышал, цветы и поле, которые я никогда не видел — проникали в мое сознание.
Это было восхитительное, поистине завораживающее зрелище. По крайней мере, так говорится в воспоминании №437 «Лавандовое Поле», странствующего торговца Экима. Сам я вижу лишь разную степень плотности тени и материи. С этим воспоминанием связана забавная история его получения. До сих пор как вспомню, не могу сдерживать смешок. Тот торгаш очень интересно выкупил за него у меня право на своеобразное упоминание в Летописи. Хоть и с подвохом, что его никто и никогда больше не узнает, даже не поймет кто это вообще. Но об этом как нибудь в другой раз.
Находясь тут, в собственном разуме, просматривая воспоминание, я чувствую то, что чувствовал его хозяин — восторг и умиротворение. Это одно из моих любимых платиновых воспоминаний. По расчетам именно то, что мне необходимо в данный момент.
Пожалуй, останусь тут подольше…