— Легкое утро — это не тишина за окном и свежая выпечка...
А костер Инквизиции, готовый пожрать Столицу вместе со всеми ее заносчивыми аристократами в новой Ⅺ-й главе «Хроник Сброшенных Корон»!
Забудь про банальные новости — в этой главе начинают плести столичные интриги. Пока пьяные наследники огромных состояний орут на весь зал о своих амбициях, Безымянный Инквизитор рассчитывает как покончить с теневыми игроками. Текст леденит душу количеством скрытых деталей, тайн старой крови и тактических зацепок.
Внимание: Вызывает мгновенное привыкание к странному юмору, сарказму и старой доброй сатире в сторону богатеев. Осторожно, если это читает кто-то вроде Леопольда фон Штайна, возникает риск тяжелых увечий. Металлические пальцы протеза могут беззвучно сжаться на твоем запястье.
Глава ⅩⅠ
Бал
Лаетус Гзахо — для кого-то Безымянный Инквизитор, для кого-то бешеный пес на цепи у Архиепископа — стоял у колонны и размышлял о происходящем. Штурм Аркаима, допросы свидетелей, попытки предотвратить катастрофу и возрождение тех, из-за кого он лишился руки. Все это, по большому счету, было рутиной карающего меча Капели. Пусть он и негодовал из-за случившегося, подобное происходило далеко не впервые, а потому к работе он приступил с холодной головой и сосредоточенным вниманием.
Лаетус, сколько себя помнил, всегда любил анализировать. Не важно, что именно: обстановку, поступки людей или их характеры. Ему нравился сам процесс разбора и попытки понять, что скрывается за тем или иным действием или предметом. Со временем это вошло в привычку: любой человек или объект, попавший в поле зрения Инквизитора, немедленно оценивался, взвешивался и ставился на нужную полку в его памяти — в зависимости от ценности или опасности. Словно библиотекарь, берущий новую книгу и определяющий, какую цену ей назначить и в какой раздел каталога занести.
Гзахо усмехнулся.
Себя он, разумеется, анализировал не меньше. Каждая мысль или движение тотчас подвергались оценке. Находилась первопричина. Порой это вызывало рекурсию — оценка подвергалась оценке, — но Лаетус старался такое пресекать. Он, конечно, безумен, но даже в собственном безумии надо знать меру.
Мысли о своих привычках снова напомнили ему о прошлом. О том, как он вообще попал в заварушку с альфотаврами.
Солнце светило очень ярко. Был жаркий июньский день, когда двое подростков, на вид лет пятнадцати, лежали на траве под тенью старого дерева. Это было их любимое место, где они могли спрятаться от тревог и проблем городской жизни. Жаль, что не навсегда.
— Алисия, покажи свою руку, — раздался напряженный голос парня, который приподнялся и сел, глядя на подругу.
— Лай, ты уверен? — стеснительно и неуверенно спросила девушка.
— Да. Покажи руку.
Уверенность в его голосе все же пересилила нежелание Алисии, которая искренне хотела и дальше просто беззаботно болтать о чем-то милом и веселом, а не демонстрировать отголоски своей совсем не радостной жизни.
— Как ты узнал? — спросила она, невольно прикрывая правой рукой левое предплечье.
— Кровь на рукаве.
Девушка мысленно прокляла себя за невнимательность и за то, что позволила ему это заметить. То, как он произнес последнюю фразу, весьма ясно указывало на его крайне негативный настрой. Впрочем, на это указывал не только голос. Весь внешний вид парня говорил о едва сдерживаемой ярости: нахмуренные брови, ледяной взгляд острее любого клинка, тонко поджатые в полоску губы. На контрасте с ярким солнечным светом и лучами, падавшими ему на лицо, это выглядело особенно резко.
Алисия тяжело вздохнула и закатала левый рукав платья. На предплечье виднелись свежие порезы, которые прямо сейчас кровоточили и уже успели испортить наряд.
Лаетус помрачнел еще больше, хотя подруге казалось, что больше некуда. Он медленно взял обеими руками ее ладонь. Медленно выдохнул, будто постепенно раскручивая невидимую пружину, которая затягивалась с того самого момента, как он увидел кровь.
— Опять ты за старое… — мягко и устало проговорил он.
Он понимал все переживания девушки и не хотел своим поведением напрягать ее еще сильнее. Взгляд сам собой переместился чуть выше, где виднелись другие, уже почти затянувшиеся порезы. Некоторые шли вдоль руки, некоторые поперек, иногда пересекались, создавая своеобразные кресты. Конечно, он не любил, когда она вредила себе, но принимал ее такой, какая она есть, и старался помочь стать лучшей версией себя. Были ли успехи? До этого дня он думал, что да, но новый порез дал понять: пожалуй, настало время бороться не с симптомами, а с источником проблем.
— Мгм… — девушка чуть всхлипнула. Очевидно, она пережила не самый приятный опыт и лишний раз не хотела заставлять друга беспокоиться.
Впрочем, Лаетус уже решил, что беспокоиться пора не ему и не его подружке. Решение было принято.
— Он опять это делал?
Ответом послужил лишь короткий кивок. Лаетус постарался расслабиться и обнял девушку, пытаясь поддержать, а сам тем временем уже прикидывал, как лучше стащить отцовский меч и насколько правильнее будет сократить поголовье криминальных элементов, которые столь скверно обращаются с собственной дочерью.
Инквизитор вынырнул из воспоминаний. За столько лет эта история перестала отзываться какими-либо эмоциями, оставшись лишь холодным напоминанием о том, как он вступил на этот путь, который привел его туда, где он сейчас, и сделал тем, кем он стал.
Что было дальше?
Старший Гзахо был капитаном местного отделения гвардии — грубо говоря, человеком, ответственным за безопасность провинциального города. И разумеется, у такого профессионала дома имелось оружие. А поскольку отец будущего инквизитора хотел, чтобы сын пошел по его стопам, то с раннего детства обучал мальчика искусству фехтования. Пожалуй, именно совокупность факторов — наличие оружия в доме, умение с ним обращаться, горячая юношеская кровь и подростковый максимализм — побудила юного Гзахо на преступление.
В себя он пришел уже после совершения задуманного. Очнулся, когда кровь заливала пол, образуя лужу рядом с обезглавленным телом отца Алисии. И тут он начал понимать, что совершил ошибку. Нет, с его точки зрения все было вполне логично: он устранил угрозу своему счастью. Проблема заключалась в реакции возлюбленной, а она, как догадывался Лаетус, будет весьма огорчена, увидев отца, который, хоть и обращался с ней по-скотски, оставался единственным родным человеком в этом городе. От осознания всей ситуации его зашатало. Он всегда в какой-то степени гордился своим умом, считая, что достаточно смышлен, чтобы продумывать каждый шаг. Но, как оказалось, идти на поводу у эмоций — это верный путь в пустоту.
Вернувшаяся в дом и закричавшая Алисия окончательно добила его.
— ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?!
Она была напугана и кричала на него. Сейчас, находясь в залитой кровью комнате и видя бывшего друга, который даже не выпустил из рук окровавленный меч, она боялась. Ее страх резал по сердцу больнее, чем осознание собственной ошибки.
— Я… Освободил тебя?
Его дрогнувший голос был лишь тенью прежнего. Он сам не верил в то, что сказал. Меч с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев, расплескав кровь, уже подступившую к его ногам.
— А ты обо мне подумал, идиот? Почему нельзя было спросить моего мнения?!
Слезы текли из ее глаз. Он опустил взгляд в пол, глядя, как ботинки огибает лужа крови. На мгновение у него мелькнула мысль, что ему нравится ее глубокий красный цвет, но он тотчас откинул шальное наваждение. Сейчас не время.
— Я думал о тебе…
— Не ври мне! Ты думал только о себе, долбаный эгоист, самовлюбленный петух…
Сил отвечать ей что-либо не осталось. Он просто стоял, смотрел на свои руки и слушал оскорбления в свой адрес. Пожалуй, сейчас его настигло опустошение. Хотя самое страшное было еще впереди…
На крики плачущей девушки в дом ворвался отряд стражи, проходивший мимо. По несчастливому совпадению, вел его капитан гвардии — отец Лаетуса. Они проводили плановый обход города и услышали шум, на который тут же поспешили.
Что было дальше, Инквизитор запомнил весьма смутно. Все последующие события он достроил, опираясь на простую логику: отец сперва вмял в брусчатку — а иначе и не скажешь — своего сына, затем отвел его в расположение гвардии, где юного преступника посадили в карцер. Жертвуя своей должностью, глава семьи Гзахо сумел замять дело, отправив сына на несколько лет в лагерь гвардейцев с максимальной дисциплиной и подготовкой, надеясь, что это поможет исправить огрехи воспитания, которые он сам упустил. Мать рыдала дни и ночи, когда узнала обо всем.
Вторым тяжелейшим моментом после убийства — был выезд из города. Его провожали отец, пара стражников и Алисия. Было невыносимо больно видеть разочарование в глазах отца и матери, страх и ненависть в глазах Алисии. Поэтому Лаетус пообещал себе, покидая город, в котором вырос: отныне все его поступки будут продуманы до мельчайших подробностей и никогда не будут совершаться под влиянием эмоций. Нет эмоций — есть покой.
Дальше все было весьма прозаично. Лагерь, несколько лет тренировок и начавшаяся война с альфотаврами, где после множества боев и потери правой руки он и познакомился с тем, кто изменил всю его дальнейшую жизнь…
Палата полевого госпиталя была наполнена стерильным запахом хлорки и чем-то неуловимо горьким — запахом запекшейся крови, который, казалось, въелся в стены навсегда. Лаетус сидел на койке, уставившись в одну точку. Правое плечо, где еще недавно была рука, пульсировало монотонной, тупой болью. Но физические страдания были ничем по сравнению с вакуумом, который образовался внутри.
Его больше никто не ждал дома. Алисия осталась там, в прошлом, вместе с его глупыми надеждами и кровавым пятном на рукаве платья.
Дверь в палату открылась почти бесшумно.
Лаетус не обернулся. Он лишь чуть сузил глаза, анализируя отражение в оконном стекле. Вошел мужчина. Стать, уверенность, которую невозможно скрыть, и странная, почти пугающая тишина, следовавшая за ним. Гость был одет в парадный аристократический мундир, сшитый с безупречной точностью. Лицо скрывала белая маска — не театральная, а строгая, можно сказать, почти функциональная, с рисунком, похожим на череп. Черные волосы казались темнее самой ночи. А за спиной развевался темный, словно обагренный кровью плащ.
— Лаетус Гзахо, — голос гостя звучал бархатно, но в нем слышался металлический отзвук, от которого по спине пробежал холодок. — Слышал, сегодня ты стал чуть легче, — он усмехнулся.
Лаетус медленно повернул голову.
— Кто вы? — собственный голос звучал сипло, но в нем проскальзывала та самая стальная нотка, что была присуща его отцу.
— Эвил Ивельман. Для друзей просто Ивил. — Гость подошел ближе, остановившись в паре шагов. Он не выражал жалости, что мгновенно вызвало у Лаетуса искреннее уважение. Жалость была уделом слабых. — Я пришел не для того, чтобы выразить соболезнования по поводу твоей конечности, боец. Я пришел выразить восхищение. Твоя принципиальность… твоя способность идти до конца, даже когда здравый смысл кричит об отступлении, — это редкое качество.
Эвил обвел взглядом убогую обстановку палаты, словно изучая экспонат в музее.
— Я сейчас формирую свиту. Узкий круг тех, кто понимает, что такое настоящая власть и цена успеха. Ты убил их генерала, Лаетус. Ты сделал то, что не смогли сделать тысячи обученных солдат. И за это я готов предложить тебе сделку.
Лаетус молчал, изучая незнакомца. Аналитический склад ума, ставший его броней, заработал на полную мощность. Кто этот человек? Зачем ему калека?
— Я дам тебе новую руку, — словно прочитав мысли, продолжил Эвил, делая шаг вперед. — Не из плоти и крови, а нечто куда более совершенное. Ты получишь место рядом со мной, положение, влияние, которое тебе не снилось даже в самых амбициозных мечтах. И самое главное, — он сделал паузу, голос стал тише, почти доверительным, — я подарю тебе время. Я помогу тебе обмануть старость. Ты проживешь достаточно долго, чтобы увидеть, как рушатся империи и как строятся новые.
— А взамен? — сухо спросил Гзахо.
— Ох. Цена, — Маска словно усмехнулась, когда гость придвинулся ближе. — Взамен я хочу твою преданность. И твой клинок, который больше не будет знать сомнений. Полагаю, ты уже научился отсекать эмоции. Теперь пришло время отсечь судьбу. Стань моим воплощением воли там, где я не могу присутствовать лично.
Лаетус смотрел на Ивельмана и понимал: это не приглашение на службу. Это приглашение в новую жизнь, где нет места ошибкам прошлого, нет привязанностей, разрушающих изнутри, и нет слабости. Он посмотрел на культю своей руки. Пустота внутри, казалось, наконец обрела форму.
Он медленно кивнул.
— У меня есть условия, — сказал Лаетус.
Эвил едва заметно улыбнулся под маской. Сделка была заключена еще до того, как они начали говорить, но правила игры должны были быть соблюдены.
— Слушаю.
Лаетус Гзахо официально перестал быть человеком прошлого и начал свой путь к титулу Безымянного Инквизитора.
— Во-первых, мне нужно будет снаряжение. Такое, чтобы любая магическая тварь трижды подумала, прежде чем подходить ко мне. А с немагическими я разберусь сам. Во-вторых, я хочу съездить на родину. После этого — я в твоем распоряжении.
Ивел обозначил небольшой кивок в знак согласия. Пожалуй, это было мелочью по сравнению с той пользой, которую мог принести этот человек, особенно с хорошей броней и оружием. Впрочем, не помешает озаботиться и заменой отсутствующей руки. Но это потом — сперва надо отправить свое новое оружие на небольшой отдых. Пусть залечит раны, увидит родителей и закроет старые долги…
Блеск золота и хрусталя резал глаза хуже, чем магические вспышки выжигателей. В главном зале столичного дворца стоял невыносимый, приторный запах: смесь дорогих заморских духов, пудры и скрытого под ними страха. Лаетус терпеть не мог балы. Для него это сборище было не триумфом аристократии, а огромной, хаотично сваленной кучей идиотов, от которых за версту несло фальшью.
Прислонившись спиной к массивной мраморной колонне в дальнем углу зала, Безымянный Инквизитор стоял статно и неподвижно, словно каменное изваяние. Вместо привычного тяжелого доспеха на нем был строгий черный камзол Капели, застегнутый на все пуговицы до самого подбородка. Правый рукав был аккуратно подогнут и закреплен серебряной пряжкой, подчеркивая замену руки изысканным протезом — отнюдь не боевым, но не менее угрожающим — заставляя проходящих мимо дам испуганно отводить глаза, а лордов — поспешно перешептываться за веерами.
Лаетус привычно анализировал. Глаза Инквизитора, холодные и цепкие, скрытые минималистичной полумаской скользили по танцующим парам, выхватывая детали.
«Придворный Казначей. Фальшивая улыбка, микронапряжение в челюсти, когда мимо проходит Князь. Известный трус, по уши в долгах, ищет нового покровителя. Как сказал бы Ивел — полка номер четыре, раздел «Расходный материал».
Прелатесса1 де Медио. Слишком часто поправляет воротник. Пытается скрыть следы спорового заражения или прячет ампулу с ядом? Известна своей стервозностью. Оценка: опасна, но предсказуема.
Барон Александрино. Глуповат на вид. Внешности соответствует. Характер — прескверный. Известный дурак, смутьян и простофиля. Оценка: опасно безопасен.»
Его мозг работал как часы, запуская привычную рекурсию — он анализировал собственное раздражение от этого анализа, раздражался на эту рекурсию и тут же подавлял её, возвращаясь к ледяному безмолвию. Для этих людей он был тихой угрозой, которого привели сюда на коротком поводке, чтобы попугать несогласных. Они думают, что Инквизиция умеет только пытать и выжигать. Какая глупость.
— Вы выглядите так, господин Гзахо, будто прикидываете, сколько вашего обожаемого очистительного раствора потребуется, чтобы отмыть этот зал, — раздался тихий, бархатный голос справа.
Лаетус даже не вздрогнул. Из тени соседней ниши плавно выступил мужчина в безупречном полумаске-домино, расшитом серебряными нитями. В руке он держал два бокала с игристым вином, один из которых вежливо протянул Инквизитору. Это был один из советников нового правления, чье лицо, несмотря на маску, Лаетус уже занес в каталог под грифом «Особый контроль».
— Двух бочек хватит, — сухо ответил Лаетус, проигнорировав протянутый бокал. Собеседник ничуть не смутился и сделал глоток сам. — При условии, что стены будут выжигать вместе с гостями.
— О, ваша прямота освежает в этом гнезде лицемерия, — гость улыбнулся, но его глаза оставались расчетливо-холодными. Он придвинулся чуть ближе, понижая голос до насмешливого шепота, который легко тонул в грохоте оркестра. — Но вам стоит быть аккуратнее, Великий Инквизитор. Пока вы здесь стоически подпираете колонну, на верхах Княжеской Канцелярии2 уже подписан приказ о перераспределении снабжения Нулевого Круга. Вашему Архиепископу перекрывают воздух. Южные склады со снабжением… Скажем так, арестованы до выяснения «законности мобилизации».
Лаетус медленно повернул голову к собеседнику. Рекурсивный анализ мгновенно выдал три цепочки причинно-следственных связей: откуда у мелкого советника эта информация, почему он сливает ее именно сейчас и кто стоит за его спиной.
— Вы думаете, что напугали меня, — ровно произнес Лаетус. — Но вы просто плохо информированы. Амуниция южных складов уже три дня как вывезена конвоем Ультимапа. А вот то, что ваша подпись стоит на дубликатах накладных для левых поставок чеканных сырков в Браерштранд… Вот это действительно интересная страница в вашем деле.
Собеседник на секунду побледнел, рука с бокалом дрогнула. Интрига, которую придворные плели неделями, разбилась о жесткий факт, как хрусталь о базальт. Но он быстро вернул самообладание.
— Допустим, — прошептал он, сузив глаза. — Но как насчет отряда «Аркаим», Лаетус? Вы ведь думаете, что отправили капитана Джа на зачистку? Или мне лучше сказать — виконта Мартынова? А в Столице знают, что они идут прямиком в ловушку, которую им любезно приготовили. Кто-то в этом зале очень хотел, чтобы Мартынов никогда не вернулся наверх. И этот «кто-то» сейчас наверняка наблюдает за нами.
Еще немного постояв, мужчина попрощался:
— Приятного вечера, господин Инквизитор. Постарайтесь не заскучать, — промурлыкал он и, развернувшись на каблуках, растворился в пестрой толпе танцующих, словно ядовитая змея, скользнувшая обратно в высокую траву.
Бал шел своей чередой. Оркестр грянул новый, еще более помпезный вальс, и центр зала закружился в вихре шелка, бархата и золотого шитья. Для любого другого это было бы торжеством жизни и власти. Для Лаетуса это была выставка пороков.
Он смотрел на кружащиеся пары, и его холодная, выстроенная годами система координат начала давать сбой. Металлические пальцы искусственной правой руки беззвучно сжались в кулак — с такой силой, что тонкий механизм едва слышно скрипнул.
Инквизитор прикрыл глаза, подавляя поднимающуюся из самых темных глубин души первобытную ярость. Ту самую, которую он когда-то, века назад, обрушил на отца Алисии.
«Какие же вы все жалкие, — холодно и отстраненно пронеслось в его мыслях. — Разодетые, напудренные свиньи, делящие корыто на краю пропасти».
Его аналитический ум мгновенно, помимо воли, набросал тактический план. Заблокировать тяжелые дубовые двери главного входа — две секунды. Отдать приказ трем скрытым агентам Капели на балконе сбросить люстры, чтобы посеять панику и погрузить зал во тьму — еще четыре. Выхватить клинок и начать методично, двигаясь по спирали от краев к центру, вырезать этот так называемый «цвет нации». Если бы только Кодекс Монархов и прямые приказы Ивела не связывали ему руки, он бы превратил этот бал в бойню. Он бы резал их до тех пор, пока скользкий от крови мрамор не перестал бы отражать золотые блики, а в зале не воцарилась бы та самая тишина, которую он так ценил.
Но эмоции — это слабость. А Лаетус Гзахо давно запретил себе быть слабым.
Он резко выдохнул, загоняя демонов обратно в клетку. Свиней пока трогать нельзя — у Архиепископа на них свои планы. Зато можно найти того, кто держит поводок этого мелкого советника.
Те слова были не просто издевкой, они были приглашением к игре. Лаетус открыл глаза. Ярость ушла, оставив после себя кристальную, звенящую ясность. Он перестал смотреть на людей как на толпу и начал сканировать зал на предмет векторов внимания.
Вместо того чтобы искать глазами, он начал анализировать слепые зоны и отражения. Огромные зеркала, расставленные по периметру зала, давали прекрасный обзор.
«Придворный шут украдкой заглядывается на пожилую вдову. Мимо.
Нобилесса3 из Брайрштранда нервно косится на выход. Мимо.
Представитель гильдии ткачей не сводит глаз с внушительных сюзеренов прелатессы де Медио. Мимо.»
Взгляд Лаетуса скользнул по отражению дальней ложи, расположенной чуть выше основного уровня зала. Там, в полумраке, скрытом за тяжелыми бархатными портьерами, кто-то сидел в кресле. Человек не танцевал, не пил вино и не общался с придворными. Он смотрел точно в тот угол, где стоял Инквизитор. И судя по тому, как неестественно прямо сидел этот неизвестный, он был абсолютно уверен в своей неуязвимости.
Лаетус медленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, повернул голову и посмотрел прямо на ложу — уже без помощи зеркал…
Ложа в полумраке на мгновение оказалась забыта. Прямой вектор внимания Инквизитора, едва нащупавший таинственного кукловода, был бесцеремонно разрезан ворвавшимся в зал шумом.
Тяжелые резные двери распахнулись, и в душную, напудренную атмосферу бала ввалился молодой лорд, от которого за версту несло перегаром, дорогим заморским табаком и той особой, раздражающей формой наглости, которая бывает только у наследников огромных состояний.
Взгляд Лаетуса мгновенно, словно инстинктивно, вцепился в вошедшего. Внутренний голос выискивал нужный формуляр.
Младший маркграф Леопольд фон Штайн. Наследник Южного Рубежа. Оценка: ничтожество.
Отец Леопольда — старый, покрытый шрамами маркграф — прямо сейчас гнил в окопах на границе Княжества, пытаясь выбить у Княжеской Канцелярии лишний ящик продовольствия и не прогнуться под напором южных варваров. Его же сынок в это время блистал в Столице. Одет Леопольд был по последней моде Големократов4 — камзол с кучей фальшивых, чисто декоративных серебряных шестеренок и трубок, которые ни к чему не вели и ничего не регулировали. Под маской-домино, мода на которые уже начинала раздражать Лаетуса сама по себе, из лебяжьего пуха кривилась самодовольная ухмылка.
Из реальных «успехов» у парня за все двадцать с небольшим лет числились только удачная женитьба на богатой дочке купца и рождение ребенка, которым он козырял на каждом углу, будто это было личным военным подвигом. Зато Леопольд обожал присваивать себе отчеты с отцовских мануфактур: на прошлой неделе он лично подписал документ о «повышении выработки литейных цехов», скромно умолчав, что три десятка нищих алхимиков-слесарей работали по три смены без продыху, пока сам наследник спускал золото на столичных гадалок и сомнительные салонные предсказания.
Молодой маркгграф шел сквозь толпу, глупо и напыщенно улыбаясь, и тщетно пытался играть в высшую дипломатию. Он то и дело подмигивал виконтам, пытался шепнуть что-то на ухо брезгливо морщащимся судьям и законникам и всем своим видом показывал, что он здесь — ключевой игрок. Малодушие в нем боролось с колоссальным, слепым лицемерием.
— О, поверьте мне, граф, — громко, на ползала разглагольствовал Леопольд, перехватывая бокал с подноса проходящего слуги и едва не обливая кружева прелатессы де Медио. — Я абсолютно не амбициозен! Власть — это лишь тяжкое бремя, я чужд этих столичных амбиций, мне мил покой…
Он сделал театральную паузу, присосался к бокалу, а затем, наклонившись к мелкому Прокуратору «Компании», с горящими глазами добавил на весь зал:
— Но вот КОГДА Я СТАНУ МОНАРХОМ… О-о-о, когда корона Княжества перейдет ко мне, я первым же делом реорганизую эти чертовы Компании, Круги и Культы! Уж я-то знаю, как управлять этой чернью! Ни грамма власти им не дам!
По залу прокатился едва слышный шквал смешков и шушуканья за веерами. Нобилессы прикрывали рты, а старшие Кураторы Канцелярии закатывали глаза. Этот дурак даже не понимал, что при живом, единоличном Княжестве Наследники подобные заявления вслух — это либо государственная измена, за которую Компания выжигает дотла, либо пустой треп клинического идиота. В случае Леопольда все понимали, что это второе.
Лаетус Гзахо смотрел на это представление, и его левая, живая рука медленно потянулась к воротнику, словно черная ткань камзола начала душить его сильнее прежнего.
Рекурсивный анализ Инквизитора выдал короткую, емкую цепочку:
«Тратит ресурсы, созданные другими. Заявляет претензии на трон, не имея ни капли воли, ни прав. Лицемерно считает себя стратегом, являясь шутом. Отвратительно.».
Внутри Лаетуса снова шевельнулось то самое бешеное, темное желание — сделать шаг вперед, перехватить протезом тонкую, холеную шею Леопольда и с хрустом вмять его маску из пуха прямо в его надутое лицо. И пустить кровь. Прямо здесь, на глазах у всех, чтобы этот ублюдок наконец перестал позорить имя своего великого отца.
«Спокойно. Не эмоции. Покой», — мысленно приказал себе Безымянный, заставляя сервомоторы правой руки расслабиться. Леопольд не стоил даже грамма очистительного раствора. Он был слишком ничтожен, чтобы тратить на него время.
Но это уже было не столь важно.
Фигура в полумраке исчезла.
Там, где еще мгновение назад из-за тяжелой бархатной портьеры на залу изливалось чужое, расчетливое внимание, теперь зияла лишь пустая, равнодушная темнота. Портьера едва заметно покачивалась, словно фиксируя секунду назад сделанный шаг. Наблюдатель ушел. Растворился в кулуарах дворца, воспользовавшись тем коротким, позорным мгновением, на которое всеобщее внимание захватил этот пьяный столичный шут.
Лаетус процедил сквозь зубы глухое, ядовитое ругательство, мысленно помянув и ныне здравствующего Князя, и покойного Великого Колдуна Альберта, и весь Кодекс Монархов вместе с их никчемными, дегенеративными наследниками. Из-за амбициозного визга одного недоноска он упустил прямую нить, ведущую к кукловоду. Упустил чистую, безупречную тактическую зацепку, которая могла в одно мгновение прояснить, кто именно толкает отряд «Аркаим» и капитана Джа Мартынова в заготовленный капкан.
Гзахо резко повернулся к колонне спиной, позволяя металлическому протезу правой руки с сухим, едва слышным механическим щелчком коснуться бедра. Разум в его голове лихорадочно перестраивался, подстраиваясь под изменившиеся вводные. Рекурсия попыталась вспыхнуть вновь — анализ упущенной выгоды, злость на собственную медлительность, — но Инквизитор выжег ее ледяным усилием воли за долю секунды. Разочарование — это эмоция. Эмоции — это дыра в броне.
Кукловод ушел, но он оставил после себя следы. Он оставил здесь своих марионеток.
Лаетус скользнул ледяным взглядом по залу, возвращаясь к Леопольду фон Штайну. Молодой маркграф, не замечая, что половина Канцелярии откровенно потешается над его «блистательным будущим», уже вальяжно продвигался к ложам Промышленных Магнатов, надеясь найти там уши потолще и вино подороже.
Footnotes
-
Прелат / Прелатесса — (от лат. praelatus — «поставленный выше», «предпочтенный»). Ближайшее к Князю звание в иерархии столичных аристократов. ↩
-
Княжеская Канцелярия — Высший бюрократический и судебный орган государственного управления при Монархе. ↩
-
Нобиль / Нобилесса — (от лат. nobilis — «известный», «знатный»). Представители высшего, потомственного дворянства («Старой Крови») Княжества. ↩
-
Големократы — Магическая инженерная элита, обладающая монополией на создание и продажу големов на крови. Была основана при правлении Андрея Боевого Молота. ↩