— Бодрое утро, это не пробежка под любимый трек..
А оглушительный грохот политического капкана, захлопнувшегося прямо перед носом Инквизиции в новой ⅩⅡ-й главе «Хроник Сброшенных Корон»!
Мы предлагаем начать этот день в самом эпицентре Зала Советов, где разодетые, напудренные свиньи пытаются легально перекрыть воздух Нулевому Кругу.
Сегодня на повестке дня — Хартия Либера, Кодекс Монархов и системный переворот, который пытается провернуть высший нобилитет Столицы. Зачем Эвил отправил Безымянного Инквизитора на это сборище лицемеров, почему генерал Ультимап и Влад не подошли для деликатной беседы и какая фатальная ошибка Леопольда фон Штайна позволит Капели переписать правила игры — узнаешь прямо сейчас.
Внимание: После чтения утренний кофе покажется пресным, а дедлайны — пустяком, ведь пока столица празднует бумажную победу, отряд Мартынова прямо сейчас проливает кровь на поле боя. Помни: эмоции — это дыра в броне Лаетуса, держи полный покой.
Глава ⅩⅡ
Гамбит
Потоки душного, приторного воздуха бального зала наконец остались позади, когда тяжелые кованые двери закрылись за спиной Безымянного Инквизитора. Лаетус Гзахо ступил на гранитную лестницу дворца, и лицо тут же овеял резкий, прохладный ночной ветер. Вечер в Столице выдался на удивление холодным. Свинцовое небо, затянутое плотными тучами, лениво опускалось на крыши шпилей Княжества, и в воздухе повисла сырая, промозглая взвесь — накрапывал мелкий, частый дождь.
Лаетус остановился на верхней ступени, подставив лицо под редкие холодные капли. Вода разбивалась о его минималистичную полумаску, которую он бы с большим удовольствием швырнул в любого аристократа попавшегося под его холодную правую руку, стекала по воротнику строгого черного камзола, но он не двигался, впитывая эту ночную свежесть, словно она могла смыть с него въевшийся запах чужой пудры, дешевого пафоса и скрытого страха. Живая левая рука привычно поправила воротник, а правая, искусственная, скрытая под тканью подогнутого рукава, тихо и монотонно застрекотала, реагируя на нервный тик мужчины.
Гзахо глубоко вздохнул, устремив взгляд на туманные огни Столицы, и в его мыслях невольно шевельнулось глухое, рекурсивное раздражение. Зачем? Почему именно его, карающий меч Капели, человека, чей меч обагрен кровью еретиков, а мозг — тактическими схемами штурмов и протоколами допросов, Архиепископ отправил разменивать драгоценное время на это сборище напудренных свиней? Расследование в Архиве требовало его личного контроля, каждая минута промедления могла стоить всему Нулевому Кругу жизни, а он был вынужден часами стоять у мраморной колонны, изображая из себя пугало для столичного нобилитета.
Лаетус усмехнулся собственной слабости и тут же запустил привычный, сухой анализ ситуации, пытаясь найти первопричину этого решения Ивела. Мозг как тугая пружина мгновенно открыл нужный раздел памяти и начал методично, одного за другим, перебирать тех немногих, кто составлял ближайшее окружение Архиепископа. Кого еще Ивел мог послать в это змеиное гнездо лицемерия?
Первым в списке шел генерал Ультимап. Гзахо мысленно провел черту под этим вариантом. Тыква был слишком отречен от любых светских празднеств и придворного этикета. Выпустить его в бальный зал Столицы, среди хрусталя и шелка, было бы стратегической катастрофой. Один лишь вид этого рыцаря в алом плаще и тяжелой боевой броне, пропахшей запекшейся кровью, до полусмерти напугал бы изнеженных аристократов и спровоцировал бы волну паники в Канцелярии. Нет, Ультимап не подходил для тонких игр.
Лаетус мысленно перевернул страницу. Влад? Инквизитор мысленно поморщился. Этот вариант отпал сам собой с железной математической точностью. Влад в этот час по-любому спал. Его вечная индифферентность происходящему и абсолютное нежелание вникать в административные дела Княжества делали его худшим кандидатом для сбора информации. Пошли Ивел Влада на бал — тот либо уснул бы прямо на королевском банкете, уткнувшись носом в тарелку, либо просто проигнорировал бы все и остался спать в своем имении.
Оставался последний. Не Мертвый. Гзахо даже не стал тратить вычислительные ресурсы своего ума на глубокий разбор этой фигуры. С ним и так все было слишком ясно. Существо, балансирующее на грани двух миров, внушало такой первобытный, леденящий ужас, что его появление во дворце превратило бы триумф аристократии в траурную процессию. Его присутствие — это манифестация самой смерти. Инквизитор усмехнулся представив его как инструмент для деликатной беседы с аристократией.
Каталог мыслей закрылся с сухим ментальным щелчком. Лаетус признал очевидное: у его друга просто не было иного выбора. Только Безымянный Инквизитор со своим кристально чистым, лишенным эмоций разумом мог выстоять в этом болоте, зафиксировать лица, просчитать векторы внимания интриг и вовремя среагировать на угрозу. Это была не прихоть Архиепископа. Это была хирургическая необходимость.
Гзахо вновь заставил раздражение отступить. Ярость угасла, уступив место звенящему, холодному покою.
— Этот вечер меня доведет, — глубоко вздохнув произнес он.
Накрапывающий дождь приятно холодил кожу. Наблюдатель из дальней ложи скрылся, но игра только начиналась. И следующим полем боя для Лаетуса должен был стать вовсе не бальный зал, а монументальные своды Зала Советов, где эти разодетые свиньи уже готовили свой главный бумажный таран против Капели.
Инквизитор сделал шаг вперед, спускаясь по мокрой гранитной лестнице в темноту прохладного столичного вечера. Полный покой. Никаких эмоций. Только устав, только расчет.
Застоявшийся воздух Зала Советов казался Лаетусу куда более токсичным, чем споровый туман Великой Войны. Здесь не пахло кровью или рунной копотью мануфактур — здесь пахло старым пергаментом, дорогим сукном судейских мантий и тщательно замаскированным страхом.
Амфитеатр Совета Аристократов был забит до отказа. Высшие нобили в тяжелых, расшитых золотом робах, напыщенные алхимики в строгих камзолах, бледные законники Княжеской Канцелярии и кучки других, не менее важных организаций сидели рядами, создавая живую стену из масок, вееров и высокомерия.
Лаетус Гзахо сидел на месте, отведенном для Капели. Один. Статный, неподвижный, словно высеченный из обсидиана, в своем неизменном черном камзоле. Его левая рука спокойно лежала на подлокотнике, а правая, металлическая, была скрыта в складках ткани его легкого плаща, что он успел захватить из гардероба по пути в зал. Под минималистичной полумаской его холодный взгляд методично сканировал трибуну.
А на трибуне, упиваясь собственной важностью, соловьем заливался Леопольд фон Штайн.
Его парадный камзол, утыканный фальшивыми серебряными шестеренками, блестел в лучах магических светильников. Настояв на том, что его выступление должно быть самым первым в очереди, он активно жестикулировал, то и дело поправляя камзол, и говорил с тем самым наглым надрывом, который так ценила неискушенная публика.
— Мы долго терпели, высокородные лорды! — вещал Леопольд, ударяя кулаком по деревянному парапету. — Но пора взглянуть правде в глаза. Архиепископ Эвил и его Инквизиция превратили Кодекс Монархов в личный карательный инструмент! Нам говорят о безопасности, но под этим предлогом у нас отбирают последнее. Летописи, Армия Нулевого Круга, контроль над структурой «Компании» — все сосредоточено в одних руках. В руках человека, который называет себя преемником Великого Альберта! Но давайте вспомним основы, на которых стоит наше Княжество!
Леопольд с театральным пафосом развернул пожелтевший свиток, скрепленный тяжелой печатью.
— Хартия Либера Колдуна Альберта! 1 — провозгласил он, и среди законников Канцелярии пронесся одобрительный гул. — Преамбула четко гласит: этот кодекс лишь фиксирует традиции хорошего правления. Но так как мы все здесь чтим труды Великого Альберта, царство ему магическое, мы рассматриваем сей документ максимально серьезно. В Главе III, параграфе 10 прямо записано: «Княжество — пространство людей, а не только одного правителя». А что делает Эвил? Думайте сами. Глава II, параграф 4: «Не подавлять мнения без причины. Несогласие — нормальная часть живого сообщества».
Леопольд хрюкнул, вновь набирая воздух в легкие:
— И в этой же главе, параграф 5: «Не использовать казнь как инструмент личной неприязни» — а Инквизиция бросает в карцеры каждого, кто сомневается в решениях Капели!
Монополия Эвила буквально противоречит духу и букве Хартии! — напыщенный как индюк и краснея, он срывался на визг — Я требую внести поправку в Кодекс Монархов и жестко ограничить права Инквизиции и Нулевого Круга в пользу Совета! Нам нужна децентрализация власти!
По залу прокатилась волна аплодисментов. Прелаты согласно кивали — им давно хотелось вернуть власть над подконтрольными аристократам Нулевого Круга южными регионами и налог чеканными сырками с их земель. Мелкие нотарии и скрибы2 шептались, предвкушая ослабление гнета и самой «Компании».
Лаетус медленно поднялся со своего места. Шум в амфитеатре тут же начал стихать. Одно присутствие Безымянного Инквизитора заставляло аристократов инстинктивно пригибать головы.
Гзахо прошел к барьеру. Его голос, когда он заговорил, прозвучал тихим, но звенящим стальным контрастом к визгливой речи Леопольда.
— Вы красиво цитируете мертвых колдунов, младший маркграф, — ровно произнес Лаетус, устремив ледяной взгляд прямо на фон Штайна. — Но ваш анализ, как обычно, поверхностен и лишен практического смысла. Вы требуете поправок, основываясь на Хартии Либера. Но вы забыли ту же самую Главу II, параграф 6: «Не превращать систему в пустоту или хаос ради шутки». То, что вы называете «монополией Эвила» — единственный работающий каркас этого Княжества.
Лаетус сделал небольшую паузу, позволяя рекурсивному анализу в своей голове выстроить цепочку неопровержимых фактов.
— Вы хотите ограничить Нулевой Круг? Прошу. Но ответьте Совету: кто заменит армию Ивела, когда Спора прорвет рубежи? Возможно, ваши личные гвардейцы, Леопольд? Те самые, которых вы забрали со смен на мануфактурах вашего отца, чтобы они охраняли ваши визиты к столичным гадалкам? Системе Ивела нет аналогов.
Он не оглядывался на зал, ему не нужно было подтверждение слушают ли его окружающие. Через узкие глазницы своей полумаски он смотрел Леопольду в глаза.
— Уберите Инквизицию — и через три дня Княжество погрузится в упадок. Уберите Летопись и вы начнете совершать ошибки истории записанные в ней — уже завтра. Начнется хаос. А хаос, согласно логике той же Хартии, есть признак неудачного правления.
Леопольд на секунду замялся, его лицо под пуховой маской, которую он спешно нацепил, пошло красными пятнами от злости. Но малодушие быстро сменилось торжествующим оскалом. Заговорщики подготовились слишком хорошо, чтобы их мог остановить один инквизитор.
Из первого ряда судейских кресел поднялся Старший Куратор Канцелярии — сухопарый старик в глубокой мантии.
— Ваши аргументы весомы, господин Гзахо, — с фальшивым почтением проскрипел Куратор. — Мы все ценим заслуги Капели, в частности Директора Компании. Но времена меняются. И у Княжества есть альтернатива. Вы говорите, что аналогов старой Летописи Эвила нет? Это больше не так.
Старик повернулся к амфитеатру и повысил голос:
— Сам Верховный Монарх, Князь Андрей Боевой Молот, уже давненько подготовил абсолютно новую Летопись! Чистую структурированную, полностью соответствующую духу Хартии Либера и свободную от догм Капели. Она заменит прогнившие архивы Эвила. У Княжества есть новый путь, Инквизитор. И Монарх его одобряет.
В Зале Совета взорвалась буря ликования. Аристократы вскакивали с мест, прелаты торжествующе переглядывались. Козырь был выложен на стол.
Лаетус стоял неподвижно, но внутри него на долю секунды все похолодело. Новая Летопись от самого Князя Андрея? Это был не просто бунт мелких чиновников. Это был системный переворот. Верховного Монарха искусно использовали втемную, подсунув ему «правильный» инструмент, чтобы полностью снести труды Ивела?
Металлические пальцы правой руки Лаетуса под тканью камзола сжались со страшной силой. Игра пошла по-крупному.
Рекурсия вспыхнула мгновенно, обжигая разум изнутри: «Ты проиграл этот раунд. Твои аргументы разбиты волей Монарха. Ты злишься на то, что проиграл. Ты злишься на то, что эти свиньи побеждают, используя правила, которые сами же презирают…»
«Стоп», — мысленно оборвал себя Лаетус, загоняя эмоцию в самый дальний, темный угол памяти. — «Покой. Эмоции — это смерть. Если Монарх подписал указ, лобовая атака исключена. Систему пытаются сжечь легальным путем. Значит, нужно менять правила игры».
Младший маркграф буквально подлетел с трибуны к Инквизитору, едва не запутавшись в полах собственного парадного камзола. Лицо Леопольда под наспех сдвинутой пуховой маской горело лихорадочным, пьяным от мнимой победы румянцем. Он тяжело дышал, но его глаза светились таким неприкрытым, животным злорадством, что Лаетус на секунду остановился. Полный покой. Никаких движений.
Леопольд, не чувствуя опасности, сократил дистанцию до предела. Он резко выставил вперед руку и с наглой, издевательской ухмылкой ткнул холеным указательным пальцем прямо в грудь Инквизитора — туда, где под черным сукном камзола Капели билось холодное, расчетливое сердце.
— Что, Гзахо? Нечего сказать? — Леопольд снова ткнул пальцем, сильнее, упиваясь своим триумфом. — Съел?! Твоя Инквизиция, твой обожаемый Архиепископ, весь ваш Нулевой Круг — вы теперь никто! Конец вашей лавочке! Бумажки твои не работают, конвои твои арестуют, а Мартынов твой сгниет в своем Аркаиме, поняла меня, цепная собака?!
Лаетус не ответил. Он даже не шевельнулся. Под минималистичной полумаской его лицо оставалось таким же каменным, словно аналогичная маска, дополняющая свою верхнюю часть.
Леопольд, распаленный этим ледяным молчанием и посчитав его за признак полного поражения, мерзко, хрипло расхохотался. Он вновь ткнул в грудь Инквизитора. Во второй, а затем и в третий раз, оставляя на безупречном сукне едва заметные вмятины.
— А то что?! Что ты мне сделаешь, а?! — выкрикнул он прямо в лицо Лаетусу, брызжа слюной от восторга. — Ударишь меня? Казнишь? Бросишь в карцер? Ну давай, попробуй! Ты пальцем меня не тронешь, Гзахо! Ты хоть слово против меня скажи — и завтра сам пойдешь на плаху за нарушение Кодекса Монархов!
Штайн отступил на полшага назад, широко раскинув руки, словно красуясь перед полным залом, и его лицо перекосило от колоссального, слепого лицемерия.
— Выкусил?! Аристократы неприкосновенны! Закон Альберта, Хартия, воля Князя Андрея — все они защищают меня! Я — высший нобилитет! Я — Старая Кровь! И по закону, по твоим любимым, гребаным правилам, ты обязан стоять здесь, терпеть это и охранять мою неприкосновенность, пока я буду перекраивать твое Княжество! Ты ничего мне не сделаешь, Безымянный! Ни-че-го! И вообще, почему тебя называют Безымянным? У тебя же есть имя! Это как-то тупо, не думаешь?
Фон Штайн младший все продолжал распинаться, но Лаетус уже не слушал его. Шум в амфитеатре постепенно пошел на спад. Старший Куратор Канцелярии, все еще стоя со вскинутыми руками, наслаждался произведенным эффектом. Он посмотрел на Лаетуса с той особой, приторной жалостью, с какой палачи смотрят на приговоренных к плахе.
— Ну так что, господин Гзахо? — ядовито-ласково проскрипел старик, поправляя глубокие складки судейской мантии. — Что скажет карающий меч Капели против воли самого Андрея Боевого Молота? Будете ли вы утверждать, что и воля Верховного Монарха ведет Княжество к “упадку и хаосу”? Или Инквизиция подчинится новой букве закона?
Леопольд уже оказавшийся на трибуне согласно и нагло хрюкнул, скрестив руки на груди. Ему казалось, что он лично сокрушил цепного пса Архиепископа.
Лаетус медленно опустил взгляд на свои руки. Металл искусственного правого предплечья под легким плащом едва слышно завибрировал, наливаясь силой. Инквизитор поднял голову. Когда он заговорил, его голос потерял прежнюю звенящую сталь — теперь он звучал пугающе тихо, мягко и размеренно. От этого тона у некоторых мелких нотариев в первом ряду мурашки пробежали по спине.
— Капели не нужно утверждать очевидное, Куратор, — произнес Лаетус, и в полумраке под маской блеснули его холодные глаза. — Воля Монарха священна. И если Князь Андрей подготовил новую Летопись… Инквизиция примет её. Смиренно и без колебаний.
По залу пронесся вздох удивления и облегчения. Заговорщики явно ожидали сопротивления, угроз, ярости — чего угодно, кроме этой сухой, мгновенной капитуляции. Леопольд фон Штайн расплылся в торжествующей, глупой улыбке.
— Однако, — Лаетус сделал плавный шаг вдоль барьера, переводя вектор внимания с Куратора прямо на замершего Леопольда. — Раз уж мы так скрупулезно следуем Хартии Либера… Давайте помнить Главу V, параграф 14: «Передача власти — часть традиции, а не повод для разрушения системы». Новая Летопись должна быть интегрирована. Но пока этого не произошло, старые регламенты и Кодекс Монархов действуют в полную силу. Верно, младший маркграф?
Леопольд, не ожидая подвоха, высокомерно кивнул, поправляя свой щегольской камзол с фальшивыми шестеренками.
— Разумеется! Правила едины для всех, Инквизитор! До последней запятой!
— Прекрасно, — Лаетус остановился, и его механическая правая рука в складках плаща замерла. — Канцелярия подготовила бумагу. Но историю пишут не на пергаменте Совета. Её пишут в поле. И пока вы здесь празднуете победу, капитан Мартынов и отряд «Аркаим» прямо сейчас проливают кровь, обеспечивая безопасность ваших мануфактур и родовых имений. Согласно действующему уставу, любое вмешательство в структуру снабжения действующей армии до официального вступления в силу Новой Летописи… Считается государственной изменой.
Гзахо обернулся к залу. Его взгляд скользнул по бледнеющим лицам прелатов и судей.
— Заседание окончено, господа. Наслаждайтесь вашей бумажной победой, бумажного короля. Но помните: устав обратной силы не имеет.
Лаетус резко развернулся на каблуках, и полы его черного плаща взметнулись, словно крылья огромной ночной птицы. Он покинул Зал Совета так же стремительно и беззвучно, как и вошел, оставив за спиной растерянный, внезапно затихший амфитеатр.
Выйдя в пустынный, гулкий коридор, Лаетус не сбавил шаг. Металлические пальцы правой руки сжались так, что сочленения протеза заскрипели от колоссального напряжения. План заговорщиков был безупречен на бумаге, но они совершили одну, фатальную ошибку: они оставили Леопольда на передовой этой интриги.
Инквизитор шел по мраморным плитам, а в его голове уже созревал новый, абсолютно легальный, выверенный до секунды тактический маршрут. Нужно было срочно связаться с Ивелом.
Footnotes
-
¹ Хартия Либера — (от лат. charta — «бумага», «лист» и liber — «свободный» / «книга»). Исторический свод базовых принципов и традиций достойного управления, составленный Великим Колдуном Альбертом. Не является жестким законом, но служит этическим и политическим ориентиром, нарушение которого позволяет сообществу считать правление Монарха неудачным. ↩
-
² Нотарии и Скрибы — (от лат. notarius — «писец», scribo — «писать»). Младшие чиновники, регистраторы и писари Княжеской Канцелярии. Занимаются ведением протоколов, архивацией текущих указов и подготовкой бумаг для судебных и административных ведомств. Первыми извлекают выгоду из любой бюрократической неразберихи. ↩