Стоял самый обычный унылый дождливый день, медленно тянущий своë существование через временной континуум. Радиоэфир, не обещавший изменений в лучшую — да и в целом в любую — сторону вплоть до самого вечера, прошёл уже давно; по правде говоря, время близилось к полудню. В одном из залов дворца на диване сидело несколько бояр, от скуки играя в шахматы и лениво обсуждая технические особенности ГАЗ-69, вездеходов, которые, к сожалению, не продаются. Остальные разбрелись по своим палатам, не желая без лишней надобности высовывать нос из под тëплого одеяла в такую погоду. Монарх дремал в тронном зале.
Именно в такие дни и именно в такие моменты, когда в коридорах воздух не шелохнëтся, Максим любил прогуляться по дворцу с серебристым чемоданчиком. Несколько раз его уже замечали с этим, казалось бы, неестественным для такого человека аксессуаром, но никто особо не интересовался ни происхождением, ни содержимым оного. В конце концов, все старики имеют свои причуды, и уж кто-кто, а Максим точно не был исключением.
Дедок прошёл в северную часть дворца, аккуратно поставил свой чемоданчик, и, кряхтя, присел прямо на пол в тëмном углу за колонной. Когда в княжестве появилось радио, по всему дворцу разрослось странное растение, напоминающее то ли грибницу, то ли плющ, и как раз в таких углах можно было найти небольшие красные грибочки, формирующиеся вместо соцветий.
Максим щëлкнул заклëпками и откинул серебристую крышку. Из открывшейся тени чëрного бархата он достал серебристые очки в тонкой оправе и виниловые перчатки. Надев как одно, так и второе и придвинувшись ближе к стене с грибочками, он взял из чемоданчика серебристый скальпель. Не дыша, он точно выверенными движениями неспешно срезал несколько шляпок, аккуратно складывая их в отдельный сектор чемоданчика. После этого он сложил перчатки, протëр такой же серебристой салфеткой очки и скальпель и убрал и их. Удовлетворëнно охнув, он закрыл крышку, встал с пола и нетерпеливо направился в сторону своей палаты.
Дождь не прекращался. Как только Максим зашёл в свою спальню, он закрыл дверь на засов и направился в сторону роскошной кровати. Однако, вместо того чтобы лечь на неё и вздремнуть перед обедом, он отодвинул стенку и на четвереньках заполз под неё. Крышка за ним закрылась, откуда-то изнутри раздался скрип и какая-то возня, после чего звуки затихли.
Что ж, как известно, у всех стариков свои причуды, и нет ничего дурного, если кому-то удобнее спать под кроватью.
Под кроватью было темно. Это не было существенной проблемой — Максим наизусть знал каждый уголок здесь — но невозможность видеть потенциального нежеланного гостя прямо перед лицом напрягала. В любом случае через несколько секунд он уже закрывал за собой деревянный люк, параллельно зажигая керосиновую лампу, так удобно стоящую прямо под рукой, одновременно с чем, конечно, и норовящую быть задетой неосторожным движением локтя.
Свет озарил узкий тоннель длинною в несколько метров, ведущий к каменной лестнице замурованного когда-то небольшого погреба. Именно здесь старик обустроил своё скрытое ото всех глаз гнездо, где заведомо не мог быть ни увиден, ни услышан. Представляло оно из себя комнату с комодами, полками и стеллажами, полными банок и коробок с непонятным обывателю содержимым; стены были обвешаны бумагами с абстрактными рисунками и энтомологическими коллекциями на досках. Над деревянным столом прямо по камню чем-то неоднородно тëмным была нарисована диковинная фигура, встречающаяся на рисунках и отдалëнно напоминающая перевëрнутое сердце.
Максим поставил лампу в привычное углубление на столе, после чего выложил из чемоданчика две грибные шляпки перед собой, убрав остальные в склянку к другим. Он снова надел очки, перчатки, взял в руки пинцет и скальпель и начал потихоньку снимать кожицу — так, чтобы не повредить ни её, ни мякоть гриба. Он делал это уже далеко не впервые, но дело всё ещё требовало непрерывной концентрации. Спустя несколько минут, наконец, тонкая пурпурная кутикула была сепарирована, помещена в спиртовой раствор и отставлена в сторону, в то время как остальную часть шляпки ожидали следующие этапы обработки.
Сложно сказать, сколько в действительности прошло времени, прежде чем перед Максимом на столе оказались выставлены в ряд баночки с пластинками гименофора, кубиками нарезанной мякотью и полупрозрачной плёнкой кожицы. Тот, довольно хрюкнув, поставил каждую из них на своё место на стеллаже, убрал инструменты и взял в руки вторую шляпку гриба. Осмотрев со всех сторон, он разорвал её на небольшие кусочки, бросил в ступку, и, щедро присыпав сушёными мухами, пауками и осами из бочонка под столом, принялся толочь. До идеально однородной массы он не доводил — ему нравилось, когда в смеси можно было разглядеть чьё-то крылышко или лапки. Чтобы сделать её пожиже, он сделал небольшой надрез поверх шрама на тыльной стороне левой ладони и выдавил несколько капель тёмной жидкости. В последний раз перемешав месиво и убедившись, что консистенция его устраивает, он залез ногами на стол и стал пальцами добавлять детали к фигуре, пока “краска” не закончилась. Результат деду понравился. По внутренним ощущениями время уже близилось к вечеру, да и старческая спина давала о себе знать, так что после небольшой уборки он в последний раз окинул взглядом комнату и пошёл обратно к себе в спальню.
Стоял поздний вечер. Из главного зала доносился лёгкий гул — бояре активно обсуждали какой-то сериал — а за по стеклу всё ещё барабанил дождь. Максим лежал в постели и невесть сколько уже не мог заснуть. Что-то не давало ему покоя, что-то на подкорке сознания будто шептало, что ещё не время спать, что день ещё не окончен, будто было что-то, что нужно было обязательно сделать сегодня. Из головы всё не выходила Радио, ответственная за все эти грибные заросли по дворцу. Сейчас она уже была в своём подвале и, вероятно, готовилась ко сну. Интересно, зависят ли эти грибочки от её настроения или общего эмоционального состояния? Ему бы очень хотелось, чтобы их было больше, и чтобы сами по себе они были больше. А ведь у той девушки на голове как раз огромная грибная шляпка…
Максим поднялся на кровати, потирая лицо худыми руками. Сейчас он точно не уснёт, а ещё одна небольшая прогулка будет только полезна этим дряхлым костям. Накинув халат и взяв канделябр, он вышел из покоев и направился было в сторону подвала, но вдруг остановился и решил вернуться за серебристым чемоданчиком — мало ли. Ему обязательно нужно было поговорить с Радио, и сегодня.
По мере того, как старик спускался по таким знакомым каменным ступеням, шум дождя становился всё тише и тише, пока не пропал вовсе. Подойдя к решётчатой двери, напоминающей скорее тюремную, он заметил, что та была открыта. Впрочем, наверное, в здравом уме её никто закрывать и не стал бы, учитывая всенародную любовь к этой грибной девушке и её гостеприимность. Новенькая дубовая дверь, поставленная ещё недавно и ведущая в комнатку, где та проживала, тоже была лишь прикрыта, но из вежливости Максим всё же постучал — ответа не было. Он постучал ещё раз, и снова ни звука. Уже расстроившись, что Радио, должно быть, спит, он решил тем не менее убедиться в этом точно, и вошёл внутрь.
Ранее ему не доводилось бывать здесь, но знакомые бояре рассказывали, что местечко это весьма и весьма уютное. Они не врали — с первого же взгляда складывалось ощущение, будто попадаешь в какую-то древнюю легенду: витиеватая деревянная мебель, повсюду различные ароматные травы и цветы, стеллажи и полки с причудливыми склянками, стены, увешанные красочными рисунками. Вдобавок ко всему, по комнате летало множество светлячков, вспыхнувших с приходом гостя. Радио тоже была здесь — она заснула прямо за столом, положив голову на руки. Её шляпка слегка поднималась и опускалась в такт посапываниям, дополняя эту сказочную атмосферу, завораживающе действовавшею на, казалось бы, повидавшего жизни Максима.
Будто в каком-то наваждении тот подошёл к спящей девушке и коснулся шляпки. Лёгкая дрожь прошлась по руке: от кончиков пальцев к запястью, отдаваясь в локоть, затем в плечи и лопатки, заканчиваясь где-то в груди. Поверхность была тёплой, шершавой и словно слегка влажной — ровно такой же, как и у маленьких грибочков, только… Чище? Пытаясь понять свои ощущения, Максим простоял так несколько секунд, после чего снова прикоснулся к шляпке, на этот раз проведя по краю, улавливая подушечкой пальца границу кутикулы — точно такой же, как и те, к которым он так привык. Радио чуть дёрнулась, вынудив деда отпрянуть. Если та проснётся, ситуацию будет сложно объяснить, он прекрасно это понимал, но с желанием притронуться к ней снова становилось всё сложнее и сложнее бороться. Если вот только…
Повезло, что в комнате нашлись подходящие верëвки. Сложно было сказать, для чего они были нужны — вероятно, просто хозяйственные — но даже они были какими-то особенными, будто шëлковыми. Возможно, поэтому, несмотря на отсутствие какого-либо опыта в связывании людей, у Максима вышло вполне себе сносно. Конечно, все эти манипуляции не могли не разбудить Радио, как бы сладко та не спала, но к тому моменту, как та проснулась, её руки уже были неподвижны. Ничего не понимая, она начала ëрзать, пытаясь высвободиться, спросить у старика, что происходит, но тот молчал, не обращая внимания на лëгкий звон в ушах и лишь вслушиваясь в полные беспокойства отголоски мыслей, пытающиеся проникнуть в голову. Назад пути нет. Не в силах больше ждать, он снова дотронулся до шляпки, на этот раз уже увереннее, и ладонью провëл по ней, будто поглаживая. Девушка попыталась отшатнуться, но была схвачена худой и на удивление крепкой рукой за плечо. Она тихонько вскрикнула. Протянув вторую руку к беззащитной шее и придвинув грибную голову к лицу, Максим прошептал на ухо:
— Меня всегда интересовало… В тебе больше от человека или от растения?
То ли от прикосновения, то ли от сказанных прямо в ухо слов, то ли от голоса, которым они были сказаны — по телу Радио прошла дрожь. Тем временем автор этих слов уже надел серебристые очки и натягивал виниловые перчатки, но, на секунду замерев, затем стал обратно их снимать.
— Не пойми меня неправильно. Обычно я не допускаю, чтобы пот и жир попал на материалы, но перед тобой я просто не могу устоять. В любом случае… Не дëргайся.
Повалив уже было вставшую девушку на стол, он прижал локтем её голову к поверхности, заставив снова вскрикнуть. Звон в ушах нарастал. Перебирая пальцами другой руки гимениальные пластинки, он прошëлся языком по краю шляпки, свисающей с края. Сладковато–солоноватый вкус немного отличался от привычного, свойственного обычным грибам, растущим по дворцу: он был ярче, тоньше, глубже. Хотелось ещё, и ещё, надкусить и разжевать, распробовать изнутри, ощутить на кончике языка всю палитру этого аромата. Максим лизнул лицо Радио от уголка губ до уха, на что та резко попыталась укусить его. В целом такое поведение было естественным, учитывая ситуацию, поэтому он не стал злиться. Вкус, хоть и был близок к человеческому, всё же приятно отдавал лесной сыростью и чем-то травянистым. Крики стали громче, но это даже возбуждало. Оба понимали, что навряд ли кто-нибудь услышит их из таких этих глубин, тем более что дождь, скорее всего, до сих пор размеренно шумел, отбивая последние шансы.
Ещё раз проведя пальцами глубоко между пластинок, Максим взял серебристый скальпель. Работать одной рукой было бы жутко неудобно, и он залез сверху на девушку, придавив шею коленом, чтобы та не болтала головой, после чего с предельной осторожностью приступил к отслаиванию кожицы. У него была только одна попытка, и ни шанса на ошибку.
Постепенно крики сменились стонами, стоны — хрипами. Радио уже не дëргалась, будто тратя все оставшиеся силы лишь на дыхание. Звон в ушах был почти невыносимым, отдавая уже мигренью, но, казалось, потихоньку начинал спадать. Кутикула ожидаемо была достаточно плотной, и снимать её маленькими скальпелем и пинцетом было невероятно медленно: оставалось ещё больше половины, а ведь это только одна малая часть! Впрочем, торопиться было некуда — впереди была целая ночь. Поглощëнный процессом, Максим не услышал шум откуда-то снаружи. Внезапно дверь в комнату распахнулась, и из проёма показался Альберт — взъерошенный, обеспокоенный, тяжело дышащий. Всего доля секунды потребовалась, чтобы увидеть и осознать происходящее, но оцепенение сковало его гораздо на дольше. Он стоял и не мог ни пошевелиться, ни выдавить ни слова, ни даже вдохнуть воздуха, который внезапно потяжелел в сотни раз. Дрожь пробила колени, руки, и придворный колдун упал на четвереньки, не находя в себе силы сдерживать порывы рвоты.
— Это… Не самое удачное стечение обстоятельств, — пробормотал Максим, — но в любом случае, здравствуй, Альберт. Должно быть, твой чудной вездесущий дух что-то рассказал? Или, может, до тебя дошли телекинетические волны? —
убедившись, что девушка неподвижна, он убрал ногу с её шеи, где теперь красовался то ли рубец, то ли синяк, слез со стола и, обходя комнату полукругом, направился к Альберту, всё ещё стоящего на четвереньках и откашливающегося от остатков рвоты.
— Знаешь, а ведь она любила тебя. Может, поэтому ты здесь и оказался, а? Ты же почти уже начал отвечать ей взаимностью. Ей! —
воскликнув это, Максим со злобой ударил по стеллажу. Тот с грохотом упал, осколки колб и их содержимое разлетелись по всей комнате. В нос ударил какой-то резкий запах плесени. Шум словно разбудил Альберта, и тот смог поднять глаза.
— А ведь я любил тебя гораздо дольше. И никогда, блядь, ни разу ты не давал и намёка на возможную близость! Но, полагаю, теперь это не так уж важно, — на этих словах старик подошёл вплотную к парню и присел на корточки, — Что же будем делать?
— Ты псих, — еле прошептал Альберт. Он не был даже уверен, сказал ли это вслух, или просто открыл рот. Ответ, впрочем, показал первое:
— Может быть. Нет, я правда этот допускаю, — рассуждая, Максим снова поднялся на ноги и стал налаживать круги вокруг собеседника, — Но всё же мне кажется, что я просто честен с собой и своими желаниями. Однако, как бы это ни было увлекательно, давай вернёмся к более насущному. Я готов пойти на уступки. Ты можешь спасти свою ненаглядную, и живите, блядь, долго и счастливо, мне плевать. Одна лишь услуга, — он остановился ровно напротив мага, который успел подняться на ноги, — На это ночь притворись, будто ты всё же стал моим.
После этой фразы старик стянул с себя штаны. На месте, где стоило ожидать член, пульсировала грубо обрубленная культя.
— Грустная история, — начал пояснять Максим, — Какой-то псине не понравилось, что молодой парень испытывает к ней чистейшие романтические чувства. Не переживай, нервные окончания почти все целы, так что давай насладимся друг другом в единственный и последний раз!
Никогда раньше старик не позволял эмоциями взять вверх над разумом. Никогда он не ослаблял бдительность. Никогда до этой ночи.
За нездоровой радостью и возбуждением, заполнившими голову, Максим не услышал слово, переданное чудом находившейся ещё в сознании Радио. Одно лишь короткое слово, которое другим чудом дошло до придворного колдуна и третьим чудом смогло привести его в чувства. Спустя миг старик уже, вскрикнув, лежал на полу, держась за обожжëнные остатки гениталий, а верëвки впервые за несколько часов спали с рук девушки. Максим вдруг почувствовал, будто находится под водой на глубине десятков метров, не имея возможности подняться. Альберт смотрел на него с глазами, полными боли и ненависти, выставив руки вперёд.
— Ты чудовище! Я ведь.. я считал тебя другом! Как ты мог.. Такое.. Как ты мог…
По щекам парня текли редкие слёзы. Он не мог понять, ни почему всё должно было сложиться именно так, ни как теперь действовать.
— И что же ты сделаешь? Убьëшь меня? Не смеши! Ты не сможешь. Так что давай закончим этот цирк, пока ты не выдохся и вещи не стали ещё сложнее.
Максим был прав. Альберт никогда не убивал, и не смог бы даже в такой ситуации. Но чего точно не могли ожидать они оба, так это Радио, в секунду оказавшейся над стариком и сжавшей руки с неведомо откуда взявшейся силой на морщинистой шее.
“Умри. Умри. Умри. Умри.”
Слово, будто эхом отражаясь ото стен, громко звучало в головах мужчин. Жажда убийства, гораздо сильнее, чем может испытывать человек, чувствовалась бы и без телепатии.
— Ха… И откуда в тебе столько… — дед мог лишь сдавленно хрипеть, но неестественная улыбка всё равно наползла на его лицо, — Проверь потом.. Под кроватью.. Тебе понравит.. ся…
Говорить становилось всё сложнее, и Максим, всё так же улыбаясь, произнёс свою последнюю фразу:
— В конце концов.. Только ты.. Здесь.. Чудо..ви..ще…
Дождь на улице начал стихать. Стояла глубокая ночь, и лишь пара бояр сидела у камина, занятая обсуждением любимых книг братьев Стругацких, не желая идти спать. Скоро настанет рассвет, и, если повезёт, можно будет увидеть радугу. Жаль, что радиоэфир будет молчать, и никто не сможет об этом услышать.