VI
Артур
Проснулся я от грохота двери, будто её сорвали с петель. Вскочил, схватившись за алебарду, которую всегда кладу у изголовья. В нашей караульной норе — пусто. Шута нет. На полу — смятая схема, нарисованная углём. В воздухе висел запах безумия и невыспавшегося человека. Первой мыслью была не тревога, а раздражение. Опять. Опять он действует в обход. Нарушил наш негласный, дурацкий уговор: я слежу, чтобы ты не сломал шею, а ты хотя бы предупреждаешь меня о своих самых безумных прыжках. Теперь придётся его искать, отрываясь от реальной работы.
Я не стал бросаться впопыхах. Съел остатки вчерашней похлёбки, надел доспехи — в беспорядке мыслей порядок в одежде хоть как-то помогает. Вышел на службу.
Утро началось как обычно — с отчёта. Смена на Западной стене прошла без происшествий, если не считать пьяного грузчика, пытавшегося ввезти в замок бочку «особого уксуса», который пах дешёвым самогоном. Оформил задержание, сдал в караульню, получил роспись в журнале. Бумажная волокита — неотъемлемая часть порядка, как ржавчина на алебарде.
День был тусклым и скучным. Патрулировали замок, слушали ворчание старослужащих о новых уставах. Ничего. Ни намёка на заговоры, яды или беглых шутов. Казалось, после вчерашнего кошмара мир нарочно замер в неестественном, подозрительном спокойствии.
Ближе к вечеру — обход внутренних постов. Проверил, на месте ли ключи от Зимнего сада, не засорился ли сток в нижней цистерне, принял доклад о ночных шумах в крыле для прислуги (оказалось, просто кот гонял крыс). Рутина. Скучная, предсказуемая, успокаивающая. Именно за это я и любил службу: каждая проблема имела уставное решение, каждый проступок — статью в правилах. Мир, упакованный в аккуратные параграфы.
Чуть позже меня нашли. Ко мне, тяжело дыша и спотыкаясь на камнях мостовой, подбежала Леди — та самая. Её лицо, обычно бледное, теперь было цвета пепла, а глаза метались, полные животного ужаса.
— Артур… — она хватала меня за наруч, её пальцы были ледяными. — Он… Шут… он совсем сошёл с ума! Он потащил бедного слугу… в старую Церковь… на колокольню! Он говорит, что это… тот самый человек! Он может его убить!
Блять! БЛЯТЬ, БЛЯТЬ, БЛЯТЬ!!! Это уже не его дурацкая прогулка. «Может убить» — это уже серьёзно. По-настоящему. Если этот придурок сейчас накосячит — мне влетит. Меня поставят к стенке за халатность. Или, что хуже, сошлют на самую скучную, пыльную заставу в степи до конца дней. Моя карьера, всё, что я выстраивал годами — всё полетит к чёрту из-за этого дворцового сумасшедшего.
Ярость, охватившая меня, была простой и ясной, как удар кулаком в свалке. Ярость человека, которого вляпали в историю. И теперь придётся расхлёбывать.
Приказав двум молодым стражникам следовать за мной и держать толпу на расстоянии, я побежал, почти волоча за собой Леди.
Старая Церковь встретила нас гробовой тишиной и запахом плесени. Лестница на колокольню скрипела под ногами, угрожая обрушиться. И там, наверху, под ржавым каркасом давно умолкшего колокола, была сцена безумия. И, поднявшись наверх, я стал её свидетелем.
Шут стоял спиной к нам, прижимая к груди камзол перепуганного до полусмерти молодого слуги — паренька лет восемнадцати, который плакал и бормотал молитвы. Шут что-то быстро и бессвязно говорил ему в ухо, не замечая нашего появления.
— …видишь, видишь узор на его манжетах? Такой же был у того, кто приносил пробы! И запах… запах ладана, но поддельного, дешёвого! Он носил его, чтобы скрыть запах болотной глины! Он — глаз! Он — их орудие! Он приведёт нас к нему, если мы его правильно… настроим!
— Шут! — рявкнул я, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Отпусти его. Посмотри на него. Он перепуган. Он не убийца. Он просто слуга.
Шут резко обернулся. Его глаза были огромными, лихорадочно блестящими, а в уголках рта дрожала пена.
— Артур! Ты не понимаешь! Они все носят маски! Самые лучшие маски — это лица простых людей! Он не плачет — он имитирует слёзы! Смотри, как он дышит — грудью, а не животом! Это дыхание тренированного человека! Он ждёт сигнала!
Я сделал шаг вперёд, широко расставив руки, показывая, что я безоружен.
— Друг, послушай меня. Это ошибка. Мы проверим его. Спокойно. Отпусти его, и мы спустимся, поговорим.
— Нет времени! — взвизгнул Шут. — Он знает, где Илий! Он выведет нас к нему! Он… — Шут замолк, его взгляд застыл на точке позади меня.
— Артур! Стой! Не двигайся! — его голос был стальным, не терпящим возражений.
Я замер. Из-за моего плеча медленно двигался Он. Незнакомец выходил из тени колокола, и его небольшой, изящный арбалет был направлен не на Шута.
Он был направлен на меня. Вот оно. Цена моего провала. Я не уследил. И теперь нас обоих ставят к стенке — его за безумие, меня — за халатность.
Слуга в руках Шута захныкал.
— Тише, — отрезал Шут, не сводя глаз с Незнакомца. — Он не твой палач. Ты — приманка. Моя приманка. Чтобы вывести убийцу сюда. На открытую площадку. Где нет потайных ходов. Где выбор прост.
Незнакомец слегка склонил голову. Признание.
Слуга, воспользовавшись моментом, вырвался из ослабевших рук Шута и, рыдая, скатился по лестнице вниз. Мы остались втроём на вершине колокольни: Шут, замерший в параличе; Незнакомец с арбалетом; и я, бессильный что-либо сделать на расстоянии.
— Выбор, логика — произнёс Незнакомец. — Как вы любите. Только вот логика диктует следующее, — его палец лёг на спусковой крючок. — Вы шагнёте к краю. И шагнёте вниз. Пока я вижу, как вы разбиваетесь, ваш друг жив. Если вы откажетесь или попытаетесь что-то предпринять, я убью его первым. Потом вас. Условия ясны?
Воздух застыл. Шут посмотрел на меня. Он привёл сюда слугу, чтобы выманить убийцу, зная, что единственная слабость Незнакомца — его уверенность в том, что он всех переиграл. А единственная слабость Шута — это я. И теперь логика этой игры вела к одному-единственному финалу.
Шут молчал. Он смотрел то на арбалет, то в пропасть за краем площадки. Я видел, как по его щеке катится слеза — не от страха, а от осознания полного, тотального поражения. Его логика, его узоры привели его сюда, на край гибели, и оказались бесполезны.
— Нет, — прошептал я, но мой голос был поглощён ветром.
Незнакомец прицелился точнее. Палец на спусковом крючке.
Шут повернулся спиной к пропасти, к нам. Последний взгляд — на меня. В нём была не просьба о прощении, а что-то иное. Разочарование в собственном гении, которое обернулось катастрофой для друга. Он сделал шаг назад.
И в этот миг, когда его тело уже начало терять опору, раздался сухой, хлёсткий щелчок.
Но не спускового крючка того арбалета.
Стрела вонзилась Незнакомцу в бок, чуть ниже руки, держащей оружие. Он ахнул — коротко, удивлённо — и его тело дёрнулось. Арбалет выстрелил, но болт, сорвавшись, со свистом ушёл в пустоту над нашими головами и исчез в сумерках.
Незнакомец пошатнулся, попытался обернуться к источнику выстрела — к тёмному проёму противоположного окна колокольни, где на мгновение мелькнула фигура в чёрном с дымящимся дулом арбалета в руках. Леди. Затем он, потеряв равновесие, сделал неловкий шаг, каблук скользнул по мху на краю парапета — и он, беззвучно, свалился в ту самую пропасть, навстречу которой только что добровольно шагнул Шут.
Грохот внизу был глухим и окончательным.
Шут, инстинктивно цепляясь за воздух, уже падал спиной вперёд. Я рванулся вперёд, рука в стальной перчатке впилась в его пестрый камзол. Ткань затрещала, но выдержала. Я втащил его, как мешок, на твёрдый камень. Мы оба рухнули на пол, тяжело дыша.
Пока я отряхивался, мои глаза нашли её. Леди стояла в проёме противоположного окна, опуская дымящееся дуло арбалет. Её лицо в сумерках было бледным и абсолютно спокойным, как у человека, который только что завершил рутинную работу. Ни тремора, ни истерики. Холодная, почти отстранённая уверенность.
— Сударыня, — хрипло проговорил я, поднимаясь. Адреналин отступал, уступая место профессиональной настороженности. Теперь у меня на руках была гражданская с оружием, только что совершившая убийство. — Вам предстоит разговор со стражей. Сдайте оружие и проследуйте со мной.
Она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было ни страха, ни вызова. Была лишь плоская, непроницаемая уверенность, от которой стало не по себе.
— Нет, — сказала она просто. Голос был ровным, без интонаций. — Моя работа здесь закончена. Ваша — нет. Позаботьтесь о нём. — Она кивнула в сторону Шута, всё ещё лежащего в полуобмороке. — И о себе. И забудьте, что вы меня видели.
Прежде чем я успел что-либо возразить или сделать шаг, она развернулась и растворилась в темноте лестницы. Не как беглянка — как тень, которой приказали отступить. Быстро, бесшумно, профессионально. У меня даже не возникло мысли гнаться за ней. Всё в её поведении кричало: «Это не твоё дело. Играй свою роль».
Адреналин окончательно отступил, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту и новую, непонятную тревогу. Кто она такая? Почему она так уверена? И главное — чья «работа» только что была закончена? Убийство Незнакомца? Или что-то ещё? Не триумф. Головная боль поверх головной боли. Одно тело внизу. Одно — здесь, в полубезумном состоянии. И одна призрачная фигура, безнаказанно ушедшая в ночь с арбалетом. И я даже не смогу грамотно описать её в рапорте, потому что не понимаю, с чем имею дело.
Шут лежал, уставившись в ржавую чашу колокола.
— Я… я думал… он выстрелит в меня… — прошептал он.
— И ты был готов? — мой голос прозвучал чужим, усталым от бумажной волокиты, которая последует. — Удобно. Чистые руки. Героическая смерть. А мне что, прикажешь писать в рапорте? «Подопечный, вверенный моему надзору, спровоцировал смертельную ситуацию, в ходе которой неизвестный преступник погиб, а подопечный чуть не совершил суицид»? Блестяще. Карьера закончена.
Он посмотрел на меня, и в его глазах понемногу возвращалось что-то похожее на осознание. Не раскаяние. Понимание цены.
— Значит, нужно играть лучше, — пробормотал он, уже цепляясь за новую идею, как утопающий за соломинку. — Нам нужно найти Илия…
— Мне нужно, — перебил я его, поднимаясь, — составить рапорт. А тебе — сидеть в будке и не высовываться, пока я не пойму, как выгородить нас обоих из этой истории. Илия ищи сам. Если сможешь. Но если ещё раз выйдешь за дверь без меня — клянусь бородой предков, я прикую тебя наручниками к печке.
Мы спустились вниз, оставив тело наступающей ночи. У меня не было ответов. Но была тяжёлая, свинцовая уверенность: моя “домашняя работа” только что перешла из разряда досадной обязанности в личную войну на выживание. И самым опасным врагом в этой войне был не Нулевой Круг, а тот, кого я, по долгу службы, должен был охранять.