IV
Пряности
Ветер на набережной не пах свободой. Он пах тёплой речной гнилью, дешёвым табаком, человеческим потом и чем-то сладковато-приторным — то ли от гниющих фруктов, то ли от невыгруженной вовремя рыбы. Не широкая мостовая, обстроенная солидными торговыми домами с гербами гильдий, а пологий спуск к воде был нашим царством. Здесь, среди скрипа блоков, ругани грузчиков и визга чаек, царил честный, неприкрытый хаос.
Мы спустились вниз, к линии деревянных причалов. Возле одной из барж, с выгоревшим названием «Утренний Туман», тощий торговец с лицом цвета старого пергамента раскладывал свой товар.
Я затеял оживлённый, громкий спор, размахивая руками и небрежно поворачиваясь спиной к толчее.
— …и вы утверждаете, что эта кора «Тура» годится только для дубления кож? Но в степных сказаниях её жуют шаманы, чтобы видеть дорогу в мире духов! — почти кричал я.
— Духи, говорите? — флегматично буркнул торговец. — От неё один дух — к праотцам. Чистейший яд. Щепотка — и человек засыпает с улыбкой. Но у меня её нет и не было. Не тот товар…
В этот момент я почувствовал лёгкий, почти невесомый толчок у бедра. Карман моей потрёпанной куртки стал легче. Артур, стоявший рядом, вздрогнул, и его рука метнулась к эфесу ножа.
— Эй, воришка! — рявкнул он, готовясь рвануться за юркой фигуркой, которая уже растворялась в людском потоке между бочками и тюками.
Я резко схватил его за запястье.
— Спокойно, Артур. Всё в порядке. Это приглашение…
— Приглашение? — дворф смотрел на меня, как на ненормального. — Он украл твой кошелёк!
— Пустой, — успокоил я его. — В нём лежала лишь записка с местом встречи. Нищие — лучшие ищейки в мире. Они прочтут и приведут того, кто знает.
Фигура окончательно скрылась, а я всё ещё держал Артура за руку. Он выругался.
— Нахера? Он же, считай, пустой! — сказал он. — Я сам видел, как ты вытряхнул монеты утром!
— Но он думает, что там что-то есть! — воскликнул я. — В этом суть! Он поведёт нас к тому, кто знает!
Артур посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил лететь на луну на крысиной шкуре.
— Шут… он обычный карманник. Он продаст твою «записку» первому встречному как обёртку для селёдки, если на ней нет клея. Ты построил целую стратегию на том, что нищий карманник — агент твоей тайной сети. Это не расследование. Это… мания величия, но наизнанку.
Мы побродили ещё среди шума, принюхиваясь к запахам смолы, кожи и специй. Артур, отойдя от первоначального шока, ворчал, глядя, как грузчик, сгибаясь под тяжестью бочки, ковыляет по шаткому трапу.
— Видишь этого? — кивнул он в сторону измождённого грузчика. — Вот она, твоя «неестественная смерть» в действии. Не от яда, а от этого. День за днём. Пока спина не сломается. И всем наплевать. Никаких заговоров. Просто… так устроен мир. Порядок.
— Это не порядок, Артур, — ответил я, перешагивая через лужу с чем-то маслянистым. — Это хаос, который назвали порядком, чтобы им было проще управлять. Наш стюард стал песчинкой, попавшей в шестерёнки этой машины. Его стёрли. И сделали вид, что так и надо. Найти того, кто нажал рычаг — и есть наша работа. Не менять мир. Просто… найти механику в этом шуме.
Артур хмыкнул, но уже без прежней злобы, скорее с усталой усмешкой.
— Механику. У тебя на всё есть умное слово. Для меня есть простое: виноватый. Если он есть — найдём и скрутим. А если нет… значит, парня просто задавила жизнь. И ладно. С ним покончено. А нам — зачем лезть в эту трясину?
— Потому что если это не мы, — тихо сказал я, — то этим займётся кто-то другой. Или не займётся. И тогда следующий, кто заметит лишний ящик в погребе, умрёт «естественно» ещё тише. А потом таких смертей станет так много, что они и правда будут выглядеть как порядок. Мне не нужна справедливость, Артур. Мне нужна… причинность. Чтобы у каждой смерти было не только «как», но и «зачем». Иначе этот замок, да и всё Княжество, и вправду превратится в одно большое болото, где всё просто тонет без следа и смысла.
Артур молча шёл рядом, обдумывая мои слова. В его молчании уже не было прежнего отторжения — лишь тяжёлое раздумье.
— А откуда этот яд? — спросил он наконец, меняя тему, но уже не как скептик, а как соучастник. — С востока, говоришь? За Болотами? Ты хоть знаешь, что там дальше?
Я на мгновение задумался.
— По правде? Нет. Моя задача — узлы здесь, в этих стенах. Вся остальная география — балласт. Я периодически… провожу чистку памяти. Стираю ненужное.
Артур засмеялся — густой, бархатный смех.
— Чистка памяти! Боже, Шут, так вот откуда твои пробелы! Ты забыл, как выглядит корова, но помнишь почерк всех писцов Летописи!
— Именно! — оживился я. — Я не знаю, сколько лун у нашей планеты и из чего сделаны звёзды, но я знаю, что у пристава гильдии специй на правой руке отсутствует мизинец. Это полезно.
Солнце садилось. Мы вышли к указанному месту — к старому, заржавевшему портовому крану. Из-под его массивной фермы материализовались фигуры. Четверо. Оборванные, грязные. Впереди — их главарь, мужчина с лицом, изъеденным оспой.
— Шут? — хрипло спросил он.
— Собственной персоной, — кивнул я, доставая пять серебряных. — Новости?
Главарь ловко поймал монету.
— Баржа была. «Утренний Туман». Причалила десять дней назад. Капитан, Свен его звали, сам нёс маленький железный ящик. Сторожу у ворот — медяк, чтобы не ворошил.
— И что с ним? — спросил Артур.
— С капитаном? — нищий осклабился. — Весь вечер мутил шторм в «Треске». Городовые скрутили, кинули в яму. А наутро… наутро его нашли. Повешенным на собственных же портках. В камере, куда кроме него никто не заходил.
— Самоубийство? — процедил я.
— Кто его знает. Надсмотрщик сказал — с перепою. Только вот… — он понизил голос.
— Парнишка, что подметает в той конторе, слышал, как ночью приходили двое. В плащах с капюшонами. Пахли, говорит, странно… ладаном и пылью. Разговаривали с надсмотрщиком. Тихо. А утром — капитан мёртв. И про тот ящик никто с тех пор не слышал.
Я бросил главарю ещё одну монету.
— Если услышите ещё что-то… вы знаете, где меня найти.
Мы повернулись, чтобы уйти. За спиной послышалось:
— Шут. Будь осторожен. Те, кто вешает капитанов в их же камерах… они и до шутов дорогу найдут.
На обратном пути Артур был мрачнее тучи.
— Повешенный капитан, — проворчал он. — Удобно. Слишком удобно. Мёртвый свидетель. Нищие, которые «случайно» всё слышат. Знаешь, что это напоминает? Твой любимый гобелен «Заговор Теней» в библиотеке. Там тоже был капитан, тайная встреча, смерть в камере.
Я хотел возразить, но он не дал.
— Ты не расследуешь преступление, Шут. Ты инсценируешь свою любимую сказку, подбирая под неё реальных людей, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не усталость, а холодная официальная интонация. — И моя работа — следить, чтобы эта инсценировка не причинила вреда тем самым людям. Расследование — дело стражи. Не твоё.
Мы шли назад, к мостовой, в наступающих сумерках. Воздух, ещё недавно казавшийся честным в своей вонючей простоте, теперь был густ. У нас было название баржи, имя капитана и зловещий почерк. Но сам яд, ключевая улика, испарился. Растворился в тихой воде речной бюрократии и ночных визитах людей, пахнущих старыми книгами.
И хуже того — растворилась последняя нить доверия между мной и единственным человеком, который ещё мог меня остановить. Артур шёл рядом, но мысленно он был уже по другую сторону пропасти, которую моя паранойя прорывала с каждым шагом.
V
?
На следующее утро Артур застал меня сидящим в нашем единственном кресле. Я не спал. Передо мной на полу лежали разложенные в причудливую схему обрывки записок, вырезки из «НаследПечати» и кусок угля, которым я соединял их линиями на каменном полу.
— Ты выглядишь как призрак, которого самого привидение напугало, — проворчал дворф, потирая заспанные глаза. — Опять всю ночь с этими узорами?
— Цель, Артур, — проскрежетал я голосом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной концентрации. — Зачем убивать стюарда? Чтобы испытать яд? Нет. Слишком рискованно. Чтобы замять кражу? Нет, воровали не вино. Чтобы… протестировать систему. Проверить, сработает ли их метод «естественной смерти» на человеке, чья кончина вызовет минимальные вопросы. Это была генеральная репетиция. Но репетиция чего? Кто главная мишень? Не какой-то придворный. Кто-то, чья смерть должна выглядеть абсолютно естественно, но при этом дестабилизирует всё Княжество…
— Сварить тебе кофе? — предложил Артур, видя моё состояние. — Выглядишь так, будто тебе нужно взбодриться.
— Кофе? — я заставил себя горько усмехнуться. — Сейчас самый опасный напиток в княжестве, друг мой. Он может нести в себе не бодрость, а вечный сон.
Спустя час мучительных размышлений, когда солнце уже било в узкое окно, меня осенило.
— Марсель! — вскрикнул я. — Князь! Только его смерть, оформленная как несчастный случай или внезапный недуг, даст Капели всё. Хаос, переход власти, дискредитацию его реформ. Нам пора на прогулку. Плащ!
Мы с Артуром бродили по знакомым, как свои пять пальцев, залам Замка, но сегодня они казались чужими. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие витражи, ложились на каменные плиты не световыми дорожками, а словно проекционными линиями невидимой схемы, по которой двигались слуги, гвардейцы, придворные. Каждый человек превращался в подозреваемого, каждое движение — в потенциальный сигнал.
Сцена первая: Галерея портретов.
Мы притворялись, что любуемся на предков. Я вполголоса комментировал Артуру «выразительность бород» и «символизм заднего плана», но на самом деле следил за двумя младшими лакеями, которые протирали рамы.
— Видишь того, что слева? — шепнул я. — Он трижды посмотрел на часы на портрете Князя Алексея. Странно как-то. Не естественно. Это — ритуал. Отметка времени.
— Может, у него просто шея затекла, — буркнул Артур, но его взгляд уже прилип к лакею.
Я окликнул парня. Тот вздрогнул.
— Скажи, дружок, часы на этом портрете…У Князя действительно были такие?
— Э-э… ну да, господин Шут.
— Ого, художник видимо был очень искусен. Даже циферблат детально прорисован. Не подскажете, какое время там запечатлено?
— Без четверти три, вроде бы…
— Интересное время, — проворчал я, отходя. — Час, когда в этой галерее никого не бывает. Идеальное время для приватной встречи… или чтобы незаметно пройти к потайной двери за гобеленом «Охота на вепря». Запомни, Артур: без четверти три.
Сцена вторая: Возле кухонного крыла.
Мы присели на груду пустых мешков, делая вид, что отдыхаем. Мимо сновали кухонные мальчишки, прачки с корзинами белья. Я завел беседу с пожилой судомойкой, жаловавшейся на новомодный напиток — «какой-то горький кофе, пятна от которого наверное даже магией не вымыть».
— А кто его приносит? — невинно спросил я.
— Да тот новый, приставленный от господ из Круга, — буркнула она. — Весь в себе, неразговорчивый. Ходит в сапогах, будто по грязи шёл, хотя на дворе сухо.
— Болотные сапоги, — автоматически прошептал я Артуру. — И неразговорчивый. Значит, исполнитель, а не заговорщик. Пешка. Но пешкой двигает рука…
Моя паранойя росла. Я начал замечать паттерны в хаосе. Одна и та же служанка трижды прошла мимо нас разными маршрутами. Гвардеец у колонны слишком долго стоял неподвижно — не как страж, а как наблюдатель. Воздух, всегда напоенный запахами еды, воска и человеческого пота, сегодня казался густым от непроизнесённых слов и спрятанных намерений.
Сцена третья: Библиотечное крыло.
Здесь было тише. Шёпот страниц заменял шёпот людей. Мы притворились, что ищем какую-то старую летопись. Я загнал в тупик юного писца вопросами о каталогизации указов времён Пикми.
— Вы знаете, — сказал я громко, будто рассуждая вслух, — что все самые важные убийства в истории оформлялись как несчастные случаи на библиотечной лестнице? Скользкий воск, неудобная обувь… Очень естественно.
Писарь покраснел и что-то пробормотал.
Артур схватил меня за локоть, и тихо прошипел. — Ты с ума сошёл? Ты же их спугнешь!
— Нет, — ответил я, уже выходя из библиотеки. — Я их зондирую. Если они здесь есть, они услышат и либо проявят нервозность, либо ускорят свои планы. В любом случае — это движение. А на движении легче вычислить силуэт.
К полудню я уже видел заговоры в узорах на коврах и тайные знаки в расположении подсвечников. Артур шёл рядом, всё более мрачный и молчаливый, его первоначальный скепсис сменился тревогой — не за дело, а за меня.
— Шут, — тихо сказал он, когда мы снова оказались в безлюдном коридоре у зимнего сада. — Ты не спал. Ты почти не ел. Ты ищешь врага в каждой тени. Так можно и впрямь сойти с ума.
Я пристально посмотрел на него. Свет из высокого окна падал на его плащ, и в нём, как мне показалось, я увидел знакомую текстуру.
— Артур, — спросил я внезапно, задерживая его взглядом. — Ты уверен, что не знаешь про потайную дверь за гобеленом «Охота на вепря»?
Он остановился как вкопанный.
— Что?
— Ты часто патрулируешь эту галерею. И сегодня утром… на твоём плаще был тот же налёт пыли, что и на раме того гобелена. Специфический, красно-коричневый. От старой штукатурки.
На лице Артура отразились сначала шок, потом вспышка ярости, а потом — глубокая, леденящая жалость, которая была страшнее гнева.
— Это пыль от кирпичной кладки у Западной стены, — сказал он тихо, отчётливо выговаривая каждое слово. — Где наша будка. Где мы живём. Ты начинаешь видеть заговоры даже во мне, Шут. Это конец. Когда ты начинаешь уже подозревать меня — игра окончена. Ты не на грани прорыва. Ты на грани пропасти. И я не могу тянуть тебя обратно, если ты сам рвёшь верёвку.
Его слова повисли в воздухе тяжёлым, неоспоримым приговором. В его глазах не осталось и тени прежнего товарищества — только отчуждение и усталое понимание того, что он бессилен. Я хотел что-то сказать, возразить, но язык не повиновался.
Логика, моя несокрушимая логика, в этот момент дала ослепительную, ужасающую вспышку: а что, если он прав? Что, если эта пыль — всего лишь пыль, а узор, который я в ней увидел, нарисовал мой собственный, сходящий с ума разум?
— А что, если я уже сошёл? — резко, почти выкрикнул я, обрывая тягостное молчание и обращаясь уже не к нему, а к пустому коридору. — Что, если это безумие — не болезнь, а метод? Единственный способ увидеть мир таким, какой он есть — сквозь призму абсурда и ужаса?
В этот момент из-за угла, словно подтверждая мою правоту, вышел тот самый младший секретарь — наш условный «хвост». Он шёл быстро, не оглядываясь, в руках — свёрток пергамента. Но не это привлекло моё внимание. Его сапоги. На одном, у самого каблука, была свежая, липкая полоска глины. Тёмной, вязкой. Совсем как та, что на восточных тропах, у кромки болот.
— Видел? — выдохнул я, хватая Артура за рукав, уже забыв о секундной слабости. Новый ключ, новая нить! — Он был не в замке. Он был там. У болот. Или встречался с кем-то, кто пришёл оттуда. Это оно. Движение. Веди его, Артур. Тихо. Я пойду с другой стороны, через зал гобеленов. Без четверти три, помнишь? Возможно, это их час.
Мы разделились. Моё сердце билось так громко, что, казалось, эхо отдаётся в пустых коридорах. Каждый скрип половицы звучал как ловушка. Каждая тень за портьерой могла скрывать человека в болотных сапогах с флаконом яда. Паранойя перестала быть чувством. Она стала миром, в котором я теперь жил. Единственной реальностью, в которой все кусочки пазла — тревожный лакей, молчаливый повар, глиняный след — наконец складывались в картину. Картину заговора, который мы должны были остановить, даже если для этого пришлось бы провалиться в самое тёмное болото собственного разума.
И тут — удар по затылку. Тьма.
Я очнулся, сидя на стуле. Голова гудела. Комната была маленькой, без окон, освещённая единственной свечой на столе. Передо мной, на другом стуле, спиной ко входу, сидел человек в тёмном плаще с капюшоном. Незнакомец. Его силуэт был другим. Более… собранным, тихим, абсолютно контролирующим пространство вокруг себя. Лицо было в тени капюшона, но я чувствовал на себе взгляд. Взгляд не врага, а… учёного, рассматривающего интересный образец.
— Вы не из Капели, — сказал я, пытаясь проникнуть в тень. — Вы… кто-то другой. Наёмник? Специалист?
Он не ответил. Лицо было скрыто тенью капюшона, но я чувствовал на себе его взгляд — безэмоциональный, сканирующий.
— Чего Вы хотите? Чего добиваетесь? Убийства Марселя?
Человек слегка покачал головой. Нет. Почти снисходительно.
Дверь приоткрылась. Вошёл слуга, поставил на стол серебряный поднос. На нём — две фарфоровые чашки с дымящимся чёрным кофе. И больше ничего. Слуга удалился.
Незнакомец, не меняя позы, слегка склонил голову в сторону подноса. Приглашение. Или — эксперимент. Или — приговор, оформленный как любезность.
Мой мозг, перегретый бессонницей и паранойей, взвыл. Классическая ловушка джентльменов-убийц. Одна чашка отравлена ядом «Тура», запах которого идеально маскируется кофе. Другая чиста. Визуально они идентичны. Выбор случаен. Или нет?
Логика диктовала простые, леденящие варианты:
-
Он убьёт меня, если я выпью не ту чашку.
-
Он убьёт меня, если я откажусь пить (просто другим способом).
-
Единственный шанс — заставить его раскрыть, какая чашка отравлена.
Но как? Он не будет говорить. Он наблюдает. Значит, ключ не в чашках, а в моей реакции. Он изучает, как я буду выбирать. Брошу жребий? Буду искать микропризнаки? Протяну ему одну, провоцируя выпить первым? Каждый ход расскажет ему обо мне больше.
Я чувствовал, как пот стекает по спине. Я уставился на струйки пара. И в этом парадоксальном, смертельном напряжении мысль пробилась, как луч света через щель.
Зачем ему это? Зачем устраивать такой театр? Чтобы убить меня? Проще было добить в темноте у Южной стены. Нет. Чтобы понять. Понять, как я мыслю. Насколько я опасен как переменная. Переменная в каком уравнении?
Уравнении устранения князя? Нет. Слишком шумно, слишком политически. Для князя нужен переворот, а не тихий специалист.
Уравнении… зачистки правды.
Цепочка щёлкнула в сознании, как замок.
Стюард (педант, свидетель аномалии) → Капитан (поставщик, звено) → ? → Профилактика утечки.
Кто следующий? Кто ещё видел? Кто не политик, не воин, а… глаз?
— Это не про князя, — прошептал я, и мои глаза встретились с бездной под капюшоном. — Князь — гром. Вам нужна тишина. Как была тишина вокруг стюарда. Как стала тишина вокруг капитана Свена. Вы зачищаете свидетелей. Но не свидетелей яда. Яд — лишь инструмент. Вы зачищаете свидетелей дела. Настоящего дела. — Я сделал паузу, впитывая его абсолютную неподвижность. — Илий. Картограф. Он видит то, чего нет на официальных картах. Его смерть в пути — несчастный случай. Профессиональный риск. И самая опасная карта так и не будет дописана.
Я сказал это. Не как вопрос, а как аксиому. И впервые увидел реакцию. Не кивок. Не одобрение. Лёгкий, почти невесомый наклон головы в сторону одной из чашек — левой.
Он не подтвердил мои слова. Он дал понять, что мой интеллектуальный прорыв ничего не меняет в физической реальности на столе. Логическая победа не отменяет русскую рулетку с кофе.
Мой взгляд метнулся между чашками. Левая. Он указал на левую. Это ловушка? Если он указал на левую, значит, она отравлена? Или, зная, что я так подумаю, он указал на чистую? Или, зная, что я пойму и это, он… Бесконечная рекурсия подозрения. Паранойя, возведённая в абсолют.
Я замер. Это был пик. Момент, где логика разбивалась о собственное отражение. Где любой выбор был поражением. Он загнал меня в логический тупик, из которого был только один выход — перестать играть по его правилам.
Я медленно выдохнул. И протянул руку… к правой чашке. Не потому что был уверен. А потому что выбор был необходим. Чтобы действовать. Чтобы не окостенеть в страхе.
Я поднёс чашку к губам. Горячий пар обжёг ноздри. Горький аромат. Я сделал глоток.
И в этот миг дверь с грохотом распахнулась. На пороге, залитый кровью и яростью, стоял Артур. Его взгляд, дикий, метнулся с моего лица на чашку в моей руке.
— НЕЕЕЕТ! — заревел он и, как разъярённый бык, ринулся вперёд.
Всё произошло за секунды. Его могучий удар пришёлся в стол, переворачивая его. Чашки полетели на каменный пол, разбились. Артур, не сбавляя инерции, врезался в Незнакомца, повалив его со стула. Послышался глухой стук, треск кости. Но когда дворф занёс кулак для следующего удара, фигура в плаще уже метнулась в сторону, слилась с тенью у стены и исчезла в каком-то невидимом проёме. Он ушёл. Как призрак.
Артур рухнул на колени рядом со мной, хватая меня за плечи, его глаза бешено бегали по моему лицу, ища признаки отравления.
— Ты выпил?! Ты, чёрт тебя дери, выпил?! — он тряс меня.
— Да, — сказал я, и моё тело наконец отреагировало должным образом: меня затрясла мелкая, нервная дрожь. — Я выпил. И я, вроде как, жив. Потому что это был спектакль, Артур. Весь этот театр… Ловушка для моего разума. Он заставил меня поверить в выбор там, где выбора не было. Он изучил, как я ломаюсь. И я… я добровольно поднёс чашку к губам, повинуясь его сценарию.
Артур смотрел на меня, и в его глазах гнев сменялся недоумением, а затем — леденящей душу жалостью. Он видел не триумф детектива, а поражение мага. Меня переиграли на моём же поле, используя моё единственное оружие — мою собственную изощрённую, параноидальную логику — против меня самого.
Я поднялся, всё ещё дрожа, и посмотрел на осколки фарфора на полу.
— Он выиграл время. Или получил данные. Но он не убил меня. Значит, я ещё нужен. Или… я уже не представляю угрозы в его глазах. Но Илий — представляет. Его смерть — не спектакль. Это следующий акт. И он уже идёт.
?
Дом
Мы добрели до нашей будки у Западной стены уже глубокой ночью. Никто нас не остановил. Казалось, весь замок вымер, или просто старался не замечать двух оборванных, пахнущих порохом и страхом призраков.
Артур молча разжёг огонь в печурке, поставил чугунок с остатками похлёбки. Действовал медленно, методично, как будто собирал по кусочкам рассыпавшийся порядок. Я сидел на своей лежанке и смотрел, как огонь лижет поленья. В голове была одна сплошная, ровная пустота. Как после сильной боли, которая вдруг отпустила, оставив только онемение.
— На, — Артур протянул мне деревянную миску. Пар поднимался над ней жирными клубами. — Ешь. Не помрёшь же с голоду, после всего.
Я взял миску, но просто держал её в руках, грея пальцы. Глядел в пар.
— Зачем? — спросил я. Не его, а скорее потолок, трещину на нём, всю эту дурацкую будку.
— Что «зачем»? Есть зачем. Силы нужны.
— Не про еду, — я махнул рукой. — Про всё это. Ну вот сидим мы тут. Чуть не померли. И что? Завтра всё повторится. Новый князь будет нести новый бред. Капель будет плести новые интриги. Кто-то где-то умрёт «естественной» смертью. И мы опять будем вот тут сидеть. Или бегать. Или чуть не пить отравленный кофе. В чём смысл-то, Артур? Ну кроме того, чтобы не дать себя убить сегодня, чтобы завтра опять не дать себя убить?
Артур присел на свою табуретку, взял свою миску и начал есть. Тяжело, громко, без всяких церемоний.
— Смысл, — проговорил он с набитым ртом, — в том, чтобы не сдаться. Вот и весь смысл.
— Блестяще, — я фыркнул. — Не сдаться. Ради чего? Ради права завтра опять не сдаться? Это как белка в колесе. Беги, чтобы остаться на месте.
— А ты предлагаешь что? — Артур отложил ложку и посмотрел на меня. В его глазах в свете огня не было злости, только усталое любопытство. — Лечь и ждать, когда кто-то придёт и прикончит? Или, может, самому заколоться кинжалом, раз всё так бессмысленно? Ты же не закололся. Значит, инстинкт есть. Цепляешься.
— Цепляюсь не за жизнь, — возразил я. — А за игру. Это другое. Мне скучно просто жить. Есть, спать, караулить стену, как ты. Это же смерть при жизни. А вот когда игра… когда головоломка, заговор, опасность… Это хоть как-то скрашивает бессмысленную тягомотину. Я не жизнь люблю. Я люблю сюжет. А когда сюжета нет, я его выдумываю. Вот и вся моя драма.
Артур покачал головой.
— У тебя всё шиворот-навыворот. Жизнь — не декорация для твоих детективов. Это наоборот. Твои детективы — это просто… способ прожить жизнь, когда она становится слишком тяжёлой, чтобы смотреть на неё прямо. Ты не в сюжеты сбегаешь. Ты от реальности сбегаешь. Потому что она тебя пугает. А мне — нет. Я её вижу. Вижу, что она часто — дерьмо. Но это моё дерьмо. Мой пост. Моя стена. Моя похлёбка. И я буду за это дерьмо драться, просто потому что оно моё. А не какой-то там «смысл» из книжки.
Я посмотрел на свою похлёбку. Остывала. Всё остывает. Всё кончается. И начинается опять то же самое.
— Значит, ты борешься за право есть эту бурду и мёрзнуть в этой конуре? Героически.
— Да, — просто сказал Артур. — Борюсь. Потому что это реально. А твои заговоры, твой Илий, твоя «Тура»… Это может и есть, а может и нет. А вот то, что я сейчас голоден и хочу есть — это есть точно. И я поем. И завтра проснусь. И буду делать то, что должен. А там — видно будет. Может, и правду про Илия найдём. Но искать её будем не потому, что это интересный сюжет, а потому что если не мы, то его убьют. А он, может, и не святой, но убивать людей — нехорошо. Вот и вся моя философия. Нехорошо — значит, буду мешать. Просто.
Он допил свою похлёбку, поставил миску, потянулся так, что суставы хрустнули.
— А ты, — сказал он, уже ложась на свой топчан и отворачиваясь к стене, — доешь свою бурду и ложись спать. Утром будешь умнее. Или, по крайней мере, будешь жив. А это уже что-то.
Я взял ложку и начал медленно есть остывшую похлёбку. Она была невкусной. Совершенно невкусной. Но она была горячей когда-то. И она была здесь. И я был здесь. И за стеной, в темноте, кто-то, возможно, уже готовил смерть для картографа по имени Илий.
И это, как ни крути, был сюжет. Пусть и бессмысленный. Но пока он был — можно было не думать о пустоте.
Я доел и лёг, слушая храп Артура и далёкий скрип флюгера на башне. Жизнь — дерьмо. Но пока в ней есть над кем смеяться и за кого бояться, в ней есть хоть какое-то движение. А значит, завтра надо будет встать и снова во всё это ввязаться. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, чем кончится эта серия.