I
Скука
Наша резиденция находилась не на какой-то улице, а в старой караульной будке у Западной стены замка. Артур называл это «стратегически выгодной позицией». Я называл это «дырой, где пахнет сыростью и забытыми приказами». Здесь я проводил свои дни между балами, выводя на стене теории заговоров цветными мелками и колотя по каменному полу своей единственной тапочкой, отбивая причудливый ритм несуществующей, но идеально стройной в его голове симфонии.
— Артур, — сказал я, не отрывая взгляда от потолка нашей караульной будки, где трещина, каким-то чудесным образом, рисовала идеальную карту города, — Мир погряз в непростительной банальности. Три дня подряд на балу подают один и тот же паштет. Князь завязывает один и тот же узел «вечности», хотя его вариация «полураспущенный хаос» куда изящнее. Даже призрак Снежаны в последнее время шепчет одни и те же упрёки. Требуется стимул. Встряска. Преступление.
Мой друг и компаньон, дворф Артур, фыркнул, перелистывая свежий выпуск «НаследПечати». Ежедневные сводки картографа Илия обычно были чтивом увлекательным — там попадались заметки о подвижках болот или странных огнях у Башни Альберта. Но сегодня он бубнил что-то невнятное.
— Опять некрологи, — проворчал он, отхлёбывая свой утрешний эль. — Скукота. «В Гобеленовом Зале… Скончался после непродолжительной болезни… Отошёл в мир иной во цвете лет…» Фу. Ни одного падения с лестницы, удара алебардой по черепу или загадочного исчезновения в болоте. Сплошная естественная смерть. Как будто в Княжестве все стали умирать от старости и благополучия.
Он отложил газету, и его взгляд, обычно твёрдый и простой, как его алебарда, стал рассеянным, устремлённым куда-то в прошлое.
— А знаешь, Шут, — продолжил он неожиданно задумчиво. — На войне, там, в южных степях, смерть была… честной. Ну, насколько это слово тут уместно. Пришла стрела — вот и всё. Налетели кочевники — либо ты их, либо они тебя. Даже болезнь в походе — она хоть и тихая, но её причины ясны: грязная вода, гнилое мясо, холод. А здесь… — он махнул рукой, охватывая движением весь замок. — Здесь смерть какая-то… одетая. Прилизанная. Её словно румянят в бюрократию и одевают в официальную версию. «Естественная». Какая, к чертям, естественная? В тридцать лет от сердца? После ужина с князем — от несварения? Это не естественность. Это… приличие. Самый страшный яд здесь — не цикута, а штамп в летописи.
Я перестал созерцать трещину на потолке. Артур редко говорил так много, и ещё реже — о таком. Он смотрел на свою кружку, но видел, должно быть, другое.
— Для дворфа, — сказал он тихо, — неестественно умирать в постели. Естественно — в бою, у горна, под завалом в шахте. Потому что ты часть дела, часть камня, часть усилия. А тут… люди словно стали фарфоровыми куклами. Постоят на сквозняке — раз, и «простуда». Съедят не то — два, и «отравление». Словно сама жизнь в этих стенах стала такой хлипкой, что любое дуновение её гасит. И все делают вид, что так и надо. Это не смерть, Шут. Это… тихое списание со счетов.
Он умолк. В воздухе повисло тяжёлое, нехарактерное для нашей будки молчание. Обычно я был тем, кто говорил о призраках и узорах. А сейчас Артур, грубый, практичный страж, только что описал самое призрачное и абсурдное явление в Княжестве: смерть как бюрократическую процедуру. Смерть, лишённую даже достоинства быть трагедией, превращённую в пункт отчёта.
Меня, как ударом молнии, пронзила мысль. Я сорвался с лежанки.
— Именно, Артур! Именно! — воскликнул я. — «Тихое списание»! Ты гениален! Это не отсутствие убийств. Это — их идеальная маскировка! Убийство, замаскированное под естественную смерть, — это не просто преступление. Это — высшая форма власти. И если в газете сплошные «естественные причины»… значит, кто-то очень могущественный сейчас проводит генеральную уборку. Стирает лишние пятна с полотна. А что может быть лишним пятном? Свидетель. Честный стражник. Или… князь, который начинает плести не те узлы. Пальто! Нет, не пальто — плащ! Газету со «скучными» некрологами — тоже! Мы едем смотреть на самую «неестественную естественную» смерть в сегодняшнем выпуске!
II
Холодные подвалы и горячие улики
Уговорить лекаря пустить нас к телу было не сложно — достаточно было намекнуть, что я видел, как его младший ученик подкладывал валерьянку в чай одному из служащих замка. В сырой, пропахшей травами и формалином комнате на каменном столе лежало тело стюарда.
Я замер у стола, дав себе время впитать детали. Артур стоял у двери, неодобрительно хмурясь.
— Ну? — проворчал он. — Видишь свою «неестественную смерть»? Человек лежит и спит.
— Ха, «мёртвым сном», Артур, — усмехнулся я, медленно обходя стол. — Сон словно хаос. Микроподёргивания, случайная мимика, следы сновидений на лице. Посмотри на губы — ни намёка на оскал боли или гримасу удушья. Расслаблены, будто он только что услышал скучную шутку. А теперь — к делу. Кем он был? Давай посмотрим.
Я наклонился к его одежде.
— Камзол из добротного, немаркого, тёмно-серого сукна. Практично для работы в пыльных погребах. Но посмотри на манжеты и воротник — они не просто поношены, они аккуратно заштопаны вручную. Не женою — стежки слишком мелкие и ровные, работа одинокого мужчины, привыкшего к самостоятельности и… бережливости. Значит, холостяк. Или вдовец. Руки. — Я взял его кисть. — Мозоли на ладонях — от бочек и верёвок. Но ногти… ухожены. Чисто подстрижены. Погребной стюард, который гордится своей работой и не позволяет себе выглядеть неряхой. Значит, педант. Человек системы. Именно такой мог заметить малейшую аномалию в своём идеальном порядке — лишний след, пропавшую пробку.
Артур, до сих пор мрачно наблюдавший со своего места у двери, сделал шаг вперёд.
— Ладно, с локтями и вдовством ты, может, и фантазируешь, — проворчал он, бросая взгляд на бледное лицо покойного. — Но вот что не фантазия: как его нашли. Сидящим на скамье, помнишь? В гобеленовом зале, что патрулируется раз в два часа ночным дозором?
Я кивнул, заинтересовавшись его неожиданно деловым тоном.
— Значит, — продолжил Артур, скрестив руки на груди, — убийца знал график. И знал, что тело обнаружат не раньше чем через час-два. Убили прямо в зале? Тогда зачем усаживать труп? Чтобы оттянуть время обнаружения? Или какой-то медленный яд, и стюард сам пришёл на встречу, сел и умер? Но тогда зачем рисковать в таком публичном месте? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло холодное, профессиональное недоумение. — Нестыковка. Или убийца — полный идиот, или он был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не стал скрывать тело. А это уже пахнет какой-то демонстрацией. Сигналом для тех, кто в теме. «Смотрите, мы можем убрать любого, где угодно, и это спишут на несварение».
— Или несчастный случай…
— Ты всё это выдумываешь, — продолжил Артур скептически, но уже без прежней энергии. Его собственные вопросы явно задели его за живое. — По дырке на локте можно сказать, был ли он вдовцом? Бред. Ты просто соединяешь случайные факты в красивую сказку, как всегда.
Я обернулся и устремил на него пристальный взгляд.
— О, Артур, а давай-ка я соединю случайные факты про тебя? Ты сегодня стоишь, перенеся тяжесть тела на левую ногу. Незначительно, но для моего глаза — как маяк. Значит, правая нога тебя беспокоит. Не рана — ты бы хромал. Усталость мышц. От чего? Ты не был в карауле. Значит, длительное статичное положение. Сидение? Нет, для дворфа это естественно. Стояние? Возможно. Стояние на коленях? Интересно. Теперь твоя борода. Она аккуратно заплетена, но в левой пряди… застрял крошечный, почти невидимый лепесток жасмина. Того самого, что растёт в закрытом садике у покоев прачек. И запах… под тонким слоем эля и металла от алебарды — едва уловимый шлейф дешёвого мыла с запахом луга. Не твоего. Ты пахнешь дымом и камнем. Этот запах я уловил сегодня утром на одной из младших служанок в Западном крыле. Та, что обычно ходит, будто несёт на плечах всё княжество, сегодня порхала и напевала. Совпадение? Возможно. Но моя «сказка» говорит: ты, мой друг, провёл вчерашний вечер не в одиночестве за кружкой, а оказывая… гм… «утешение» в прачечной. И сейчас твоя правая нога ноет от неудобной позы на каменном полу, а в бороде осталась память о садике.
Артур покраснел, но его взгляд был не столько смущённым, сколько… настороженным. Как будто я только что подтвердил его худшие опасения насчёт моего метода.
— Ладно, чёрт возьми, — пробурчал он, отводя глаза. — Может, ты и не совсем сумасшедший. Но это не отменяет того, что мы здесь делаем. Я здесь, чтобы следить, чтобы ты не наломал дров и не вляпался в историю, из которой тебя придётся вытаскивать. А не чтобы играть в сыщиков… Так что с ним? — он кивнул на тело. — Что убило педанта в заштопанном камзоле?
— А вот это, — сказал я, возвращаясь к трупу, — убило его профессионализм. — Я подцепил кончиком ножа едва заметное волокно из складки рукава. — Шелковистая нить. Цвета старого золота. Не из его одежды. Это — шерсть гобелена. Самого дорогого, что висит в зале. Значит, жертву прижали к нему. Возможно, когда вводили яд. Или когда он уже умирал, пытаясь удержаться или что-то схватить. И запах… чувствуешь?
Артур, вовлечённый, наклонился, морща нос.
— Сладковатый… Цветы какие-то. Но гнилые.
— Болотные цветы, дорогой Артур!
— «Дремлющая кувшинка»?
— Приторная сладость разложения… — задумчиво продолжил Шут. — Нервно-паралитик. Примитивный яд. Но и коня на скаку угробит. Осмотр окончен! Он был убит. Тихо. Аккуратно. Профессионально. В гобеленовом зале. Теперь нам нужно в сам зал. И, — я добавил, бросив взгляд на смущённого дворфа, — может, по дороге заглянем в прачечную? Проветриться.
Артур, всё ещё красный, кряхтел, поправляя пояс.
— Ладно, с моей личной жизнью ты угадал. Поздравляю. Но это не делает твои сказки про яд правдой. Этот «запах болотных цветов»… Шут, у нас в будке месяц протухшая рыба лежала за печкой, и ты утверждал, что это пахнет «миазмами предательства». У тебя нос, как у ищейки, но он ищет не факты, а метафоры. И находит их везде.
Я поднял палец, заставляя его замолчать на полуслове, и медленно поднёс его к своему носу, а затем — к его лицу.
— Именно, дорогой Артур. Метафоры. И я тебе скажу, что они пахнут куда сильнее и правдивее любой твоей «фактической» гнили. Рыба воняет тухлятиной — это скучно. Это шум. А вот когда та же вонь внезапно возникает в покоях казначея, который только что голосовал против военных податей… это уже не шум. Это аккорд. Ты слышишь отдельные ноты — я слышу музыку. А эта музыка сейчас играет похоронный марш. И инструмент — вот этот покойник. Ты не веришь в яд? Прекрасно. Тогда давай найдём того, кто в него верит. Он сам приведёт нас к себе. Туда, где его последняя нота так и застыла в воздухе. Я её услышу. А ты… постарайся не дышать слишком громко. Ты сбиваешь ритм.
III
Леди
Гобеленовый зал представлял собой огромный, тихий зал-галерея. Вдоль стен, под огромными полотнищами, изображавшими мифические сцены из истории Княжества, стояли тяжёлые дубовые скамьи — чтобы знатные гости могли, не торопясь, созерцать «Торжество порядка над хаосом» или «Дарение ключей». В центре зала царила пустота и гулкая тишина, нарушаемая лишь шорохом наших шагов.
Мы направились к той самой скамье, где нашли тело — она стояла напротив гобелена с мрачноватой сценой охоты. Князь Стас, на коне, своим копьем пронзает северного варвара.
— Смотри, — указал я Артуру на пол. Пыль, не слишком тщательно выметенная служанками, хранила историю. — Чёткие следы грубых сапог стюарда. Он пришёл, сел… и больше не вставал. Но подойди ближе… видишь? Рядом с отпечатками его подошв — другие. Мягкие, с мелким, почти водяным узором. Болотные сапоги. Они подошли к нему сбоку, со стороны прохода между скамьями. Здесь он и сидел.
Не обращая внимания на неодобрительное фырканье Артура, я опустился на ту самую скамью, заняв позу покойного.
— Что он видел последним? — пробормотал я. — Прямо перед ним — Ящер, убивающий врагов. Слева — дверь в галерею. Справа… — я повернул голову. — Справа — тёмный угол, где висит гобелен «Дарение ключей». И рядом с ним… едва заметная вертикальная щель в панели. Потайной ход. Отличное место для наблюдения. Или для внезапного появления.
— Может, он просто задремал, глядя на Князя? — предположил Артур, опираясь на алебарду. — Скучная картина, душно. Уснул и не проснулся. Всё-таки возраст…
— Задремал, — перебил я его, не отрывая взгляда от зала, — еще скажи с чашкой в руке? Смотри на скамью. Ни кружки, ни бокала. Его нашли просто сидящим. Значит, если яд был в питье, посуду унесли. Или… — я вдруг резко повернулся и принюхался к резной спинке скамьи рядом с тем местом, где сидела жертва. — …или его ввели иначе. Артур, подойди. Понюхай здесь.
Дворф наклонился, скривился.
— Пахнет… пылью. Деревом. И… что-то сладкое. Еле-еле. Как… испорченный мёд? Или… земляника, смешанная с жжёным кофе. Странно.
— Не просто странно, — прошептал я, азарт заструился по жилам. — Это аромат яда. Не болотной кувшинки. Что-то другое. Более изысканное. Импортное.
Именно в этот момент мой взгляд, скользящий по периметру зала, выхватил фигуру в чёрном. Она не входила — она уже была здесь, стояла в тени у дальнего гобелена, совершенно неподвижная, наблюдая за нами. Женщина в строгом траурном платье, с лицом, скрытым вуалью, но вся её осанка кричала о напряжённом внимании.
Я встал и быстрыми шагами направился к ней. Артур, кряхтя, последовал за мной.
— Сударыня, — сказал я, останавливаясь перед ней. — Вы проявляете нездоровый интерес к месту, где был обнаружен труп. Вы родственница? Или, может, коллега?
Женщина вздрогнула, но не отступила. Сквозь вуаль можно было разглядеть бледные, искажённые горем черты.
— Я… я его сестра, — тихо сказала она. Голос был хриплым от слёз. — Вы… вы тот Шут? Говорят, вы видите то, чего не видят другие. Даже если это бред.
— Бред часто бывает правдой, которую отказываются признавать, — парировал я. — Ваш брат. Он был связан с кем-то из подполья? Контрабандистами? Может, брал взятки за доступ к княжеским погребам? Или воровал старые вина для чёрного рынка?
Леди (так я мысленно её окрестил) отпрянула, будто её ударили.
— Нет! — воскликнула она, и в её голосе впервые прорвалась энергия. — Он был честнейшим человеком! После смерти жены он… он почти не выходил из своих покоев, кроме как на службу. Вериги, молитвы, работа. Он боялся… — она запнулась.
— Боялся? — мягко, но настойчиво подтолкнул я.
— Боялся согрешить даже в мыслях. Он говорил, что мир полон скверны, и лишь порядок погребов, где каждая бочка на своём месте, даёт ему покой. Он ни с кем не был связан! Ни с какими ворами, ни с какими… организациями!
— Организациями… — протянул я, изучая её реакцию. — А с людьми из Нулевого Круга? Или их слугами? Они часто бывали в погребах?
— Н-нет… То есть, бывали, конечно, — она занервничала. — Заказывали вина для приёмов. Но он никогда не жаловался. Только однажды… однажды сказал, что один из них, в странных мягких сапогах, слишком долго интересовался именно кофейными запасами Князя. Спрашивал о сортах, о том, как их хранят, из чего варят… Но это же ерунда, правда?
Леди в чёрном беззвучно заплакала, закрыв лицо руками. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Артур смотрел то на неё, то на меня, и в его глазах уже не было скепсиса — там была холодная, нарастающая ярость.
— Довольно, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало как приказ.
Я не услышал. Кофе. Землянично-кофейный запах. Всё сошлось.
— Ерунда, сударыня, — настаивал я, шагнув к ней ближе, заставляя её отпрянуть к стене. — Это часто самое важное. Ваш брат, педант и затворник, заметил ненормальный интерес к яду, который пахнет, как дорогой, но испорченный кофе. Яд, который, я почти уверен, делается из коры дерева Тура. Его везут с самого востока, дальше болот. Он редок, дорог и убивает тихо, оставляя лицо спокойным. Им заинтересовался кто-то из Нулевого Круга. А ваш брат, со своей болезненной честностью, стал угрозой. Не активной. Пассивной. Молчаливым свидетелем. И его… ликвидировали. Аккуратно. Как стирают помарку с белого пергамента.
С каждым моим словом Леди съёживалась всё больше. Её плач стал громче, истеричнее. Она не находила слов — только мотала головой, будто отгоняя ос.
— Шут. Заткнись. — Рука Артура, тяжёлая, как гиря, легла мне на плечо и рванула назад.
Я попытался вырваться.
— Но ты же слышал! Она сама сказала про кофе!
— Я слышал, как ты допрашиваешь женщину у могилы её брата! — прорычал Артур, вставая между мной и Леди. Его широкая спина полностью закрыла её от меня. — Ты не задаёшь вопросы. Ты вбиваешь ей в голову свою бредовую сказку! Про яды, про заговоры! Ты видишь, в каком она состоянии? Ты хочешь, чтобы она поверила, что её брата убили не просто так, а из-за какого-то княжеского заговора? Чтобы её жизнь превратилась в такой же кошмар, как твоя?
Он обернулся к Леди, и его голос стал нарочито мягким, неестественным для него.
— Сударыня… простите его. Он… он болен. Он видит узоры в пустоте. Уйдите, пожалуйста. Забудьте всё, что он сказал. Ваш брат умер. Скорбите. И живите дальше. Это лучшее, что вы можете сделать.
Леди, всхлипывая, кивнула, не глядя на нас, и почти побежала к выходу, спотыкаясь о складки своего траурного платья.
Я стоял, оглушённый. Возбуждение от «разгадки» сменилось ледяным осадком. Артур повернулся ко мне, и на его лице не было ни жалости, ни гнева. Было отвращение.
— Ты перешёл черту, — сказал он. — Ты забываешь своё место. Ты не следователь. У тебя нет полномочий допрашивать кого бы то ни было, а уж тем более родственников покойного. Моя задача — не дать тебе нарушить порядок. И сейчас ты его нарушаешь. Мы уходим. Сейчас.
— Но… улики… — пробормотал я.
— Нет никаких улик! Есть только ты, твой сломанный мозг и несчастные люди, которым ты ломаешь жизнь, пытаясь починить свою! Идём. Или я потащу тебя силой. Выбирай.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я остался на секунду в пустом зале, где с полотен на меня смотрели призраки прошлых побед и поражений. И в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными рыданиями Леди, моя железная логика впервые дала сбой. Что, если Артур прав? Что, если я не раскрываю тайну, а создаю новую рану на месте старой?
Но нет. Запах кофе был реален. Следы были реальны. Это было слишком… закономерно.
Я потянулся за плащом и поплёлся за Артуром, чувствуя, как паранойя, вместо того чтобы отступить, затягивает свои узлы ещё туже. Теперь в ней был новый элемент: вина. И от этого она стала только острее.