Был знойный летний день.
В пустынных барханах виднелась невысокая фигура, движущаяся вперёд с усталым видом, но гордой осанкой, к новым землям, к новой жизни.
Что могло заставить хоть кого-то пересекать пустыню, столь бескрайнюю и неизведанную, в одиночку? Чего ради подвергать себя такому испытанию? Двигаясь вперёд, в чужой край, где тебя могут и не принять?
Свобода. Нет ничего слаще, чем свобода, дающая простор твоей воле. Ульва Брайр, 97-ми лет от роду, достойного воспитания, видного происхождения — дитя древнего клана больше не могла мириться с необходимостью подчиняться правилам, создателей которых никто даже не помнит в лицо. Сколь бы дороги не были родные края и традиции для дварфа, сердцу не прикажешь — нельзя удержать себя в клетке ради “высшего блага”, которое тебя лично не интересует.
Она росла с осознанием, что не видит себя в отведённых ей обществом ролях. Долгие годы её внутренний монолог метался между мыслями о том, что все её планы уйти — сродни предательству, высшая степень эгоизма, и знанием о необходимости такого исхода.
Там, за спиной, остался Восток. Не тот сказочный Восток, о котором слагают легенды певцы в тавернах, а суровый край древних кланов, где каждый ставил свой род во главу угла, чужой же стремился принизить. Семья Ульвы была из старых кузнечных родов — тех самых, что веками таскали тяжести и гнули металл, оттого и низкорослых, но коренастых. По меркам своего народа они считались образцовыми.
— Пора остепениться — сказала мать, когда ей стукнуло девяносто три. — Найдём тебе хорошего жениха. Рукастого, умного и при деньгах. Что тебе ещё надо?
— Мне? — Брайр тогда чуть не поперхнулась пивом.
— Мне нужен покой от Ваших глупых требований, маменька. К чему мне жених, если я сама дюжа силой, умом и густой бородой? Стоит мне улыбнуться — любая девушка падёт от моих чар.
— Помолчи, смутьянка — оборвала мать, поправляя собственную, куда более ухоженную бороду. — Воля старших — закон. Выйдешь замуж, продолжишь род, перестанешь быть моей головной болью. Я тебя что же, для красоты ращу?
Вот тут-то и треснуло что-то внутри Ульвы. Выйти замуж? “Для красоты”? Она, которая в одиночку могла перечинить всю мастерскую, могла на спор перепить троих здоровых дварфов-шахтёров и знала историю каждого древнего рода в округе лучше местного летописца?
К мужчинам она всегда относилась с настороженностью, а о том, чтобы связывать с ними свою жизнь речи идти и не могло.
— Хочешь жить своим умом? — прошипел глава гильдии, старый Бородун. — Вот и ступай туда, где наши законы не писаны. К дикарям, на Север. Там, говорят, женщины вообще без бород ходят и мужикам перечат почём зря. Вот и иди к ним, раз своя кровь тебе не указ.
Ей два раза предлагать не надо. Собрав волю, продумав маршрут — она пошла.
Три месяца пути. Сначала через караванные тропы, где она прибилась к торговцам пряностями, мастерски изображая молодого подмастерье. Потом — через пустыню, когда проводники отказались идти дальше, а Брайр решила, что обратно дороги нет.
Уже четвёртый день песок сменялся выжженной травой, трава — редкими кустарниками, а кустарники, наконец, стали уступать место твёрдой, каменистой почве. Впереди, на горизонте, темнела полоса леса. За ней лежали земли, где, по слухам, вместо пряного вина пьют густое, тёмное пиво, а местные лорды так заняты своими междоусобицами, что не суют нос в дела случайно появившихся обывателей.
Ульва остановилась на вершине холма, скинула с плеча видавший виды мешок и оперлась на секиру. Льняная рубаха, когда-то бывшая белой, а теперь серая от пота и пыли, липла к телу. Она окинула взглядом открывающиеся перед ней холмы, перелески и, где-то далеко в дымке, угадываемые очертания человеческого жилья.
— Новое княжество, значит — хмыкнула она, достав последнюю, на удивление полную, флягу. — Ну, здравствуй, дивный мир. Надеюсь, у вас тут найдётся работа для того, кто умеет держать язык за зубами, а секиру — острой.
Сделав долгий, смачный глоток, она выдохнула, чуть сморщилась и вытерла бороду рукой.
— И лучше бы здесь наливали хорошее пойло литрами.
К вечеру она добралась до трактира на окраине какого-то города. Вывеска «У Олеженьки» и ночлега с ужином за несколько медяков. Внутри было накурено, пахло жареным мясом и чем-то ещё… приторно-сладким, что раздражало нос после пустынной горечи.
Ульва, даже не снимая секиры, плюхнулась за стойку и блаженно выдохнула, когда её тело нашло какую-то опору помимо уставших и распухших в долгом путешествии ног.
— Чего изволите, господин хороший? — трактирщица, невысокая, чуть пухленькая девушка с тёплым румянцем на щеках и добрыми глазами, уставилась на её густую бороду, явно увлёкшись видом. Волосы девушки отдавали чуть рыжим, а её уши торчали в стороны острыми пиками. Эльфийка. Чудо как красива.
Ульва широко ухмыльнулась, сверкнув крепкими зубами.
— Во-первых, налей мне самого крепкого, что у тебя есть, и побольше. Во-вторых… — она замялась на секунду, вспоминая, мужик она сейчас или баба. — Думается мне, сударыня, в такой большой таверне Вам пригодятся умелые руки, чтобы за хозяйством уследить? Да и охранником побыть я могу.
— Ой, глядите-ка, как удобно сложилось! А я как раз думала подать объявление и нанять себе человечка. Да, помощь мне не помешает. Как хорошо, что ты ко мне заглянул! — она вдруг подалась вперёд и чмокнула удивлённую Ульву прямо в лоб, оставив мучное пятно, и чуть хихикнула — С приездом, родимый!
Брайр опешила, дёрнулась назад, едва не опрокинув табурет. Её лоб ещё не целовали трактирщицы. Ну, разве что в пьяном угаре, но это другое и вообще неправда.
— Э… благодарствую, красавица — выдавила она, чувствуя себя неуютно. Выдержав моментную паузу, она продолжила:
— Я заплачу. Сколько там за ночлег и выпивку?
Ульва полезла за пазуху, вытащила горсть монет из родных краёв — квадратных, с дыркой посередине, на которых красовались иероглифы древних кузнечных гильдий. Бросила на стойку. Звякнуло глухо, не по-здешнему. Да и выглядело не по-здешнему.
Блять, да их же не примут! — пронеслось в голове у Брайр.
Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Три месяца пути. Пустыня. Жажда. Идиотский побег из дома. И всё ради того, чтобы сдохнуть под забором в чужой стране, потому что её деньги здесь — просто железки?
Девушка взяла одну монетку, повертела в пухлых пальцах, поднесла к свече.
— Красивые… — протянула она. — Только у нас такие не берут. У нас, солнышко, в ходу сырки. А это что? Металл и дырка. Ювелир сдаст разве что на переплавку, да обманет в три счёта.
— Но… — начала Ульва, быстро пытаясь сообразить, как выкрутиться из ситуации.
— Да ты не трясись, дварф — эльфийка вдруг широко улыбнулась, и в уголках её глаз собрались тёплые морщинки. — Хозяйка здесь я, цену за мои услуги определять мне. И скажу тебе так: вижу я, что человек ты… ну, или не человек, а существо ты хорошее. Сам говорил, что работу ищешь — значит, отработаешь. Можешь пока пожить здесь.
Она сгребла монеты обратно в ладонь Ульвы, сжала её шершавые пальцы в своих мягких ладошках.
— Дрова сейчас поколоть не помешало бы. Так и сочтёмся. А монеты свои прибереги. На память о доме.
Ульва хотела возразить. Хотела сказать, что она не какая-то попрошайка, что у неё есть гордость, что Брайры всегда платили за себя сполна. Но вместо этого она лишь хрипло кашлянула и кивнула. В горле стоял ком.
— Дрова, говоришь? — голос сел окончательно. — Что ж, топором я владею неплохо, да и в кузне росла, починить тебе что угодно смогу.
— Ой, да ты ж моя золотая! Вот и отлично! — Олеженька снова чмокнула её в лоб, теперь уже в другое место, и Ульва поняла, что от этого мучного пятна ей теперь не отмыться до конца жизни. — Синнабоны будешь? С пылу с жару. Я только из печи достала.
Она упорхнула на кухню, оставив после себя запах корицы и ванили.
Брайр осталась сидеть, тупо глядя перед собой. Потом медленно поднесла руку ко лбу, стёрла муку, посмотрела на пальцы… и неожиданно для самой себя улыбнулась.
— Ну и порядки у вас тут — пробормотала она, оглядывая прокуренный зал, где пахло теперь не только дешёвым элем, но и домашним уютом.
От души отлегло. Долгий путь остался за спиной, она нашла пристанище на первое время. Девушка выдохнула и полезла в мешок за чистой рубахой.
Кажется, это княжество обещает быть интересным. По крайней мере, встретило оно её дружелюбно.
Три дня пролетели как один.
Ульва и сама не заметила, как втянулась в круговорот жизни таверны. Утром она колола дрова — и поленница росла с такой скоростью, что Олеженька только диву давалась. Днём чинила сломанную лавку, прибивала оторванную кем-то из особо буйных гостей дверцу шкафа и даже наладила древний вертел, который скрипел так, что жаловались и мимо проезжающие люди. Вечерами она сидела в углу с кружкой тёмного, слушала местные сплетни и удивлялась: люди здесь были странные. Непривычные ей во всём. Однако, от чего-то они не вызывали в ней неприязни.
— Брайр, ты моя дорогая — Олеженька подкатывалась к ней с очередным подносом, нагруженным рулетами. — На, попробуй. Меренговый. Я туда орешков добавила, как ты любишь.
— Я не люблю сладкое — хмурилась Ульва, но рулет брала. И ела. Кажется, действительно начинала любить.
На третью ночь, когда последние гости разбрелись по углам, они сидели вдвоём у потухшего камина. Олеженька вязала что-то невероятно длинное и шерстяное, Ульва потягивала пиво и перекидывалась словечками с ней, чтобы не было скучно.
— А гостей-то всё меньше, — вздохнула Олеженька, откладывая вязание. — Раньше, бывало, с тракта заезжали, ночевали, а теперь путники напрямую в город норовят, у нас только самые бедные и останавливаются.
— Это почему вдруг? — Ульва пригубила пиво и огляделась, оценивая внешний вид постояльцев.
— Да медведи, чтоб их! — Олеженька всплеснула руками. — В этом году просто напасть. К самым сёлам жмутся, людей пугают. По тракту идти боязно стало, а кто ж к нам тогда поедет, если мы за городом? И никто не поймёт, чего им надо.
Ульва задумалась. Медведи просто так к людям не прутся. Что-то их гонит.
Вечером следующего дня, когда она сидела в таверне, следя за обстановкой и потягивая пиво, заметила девушку — та явно приценивалась к постояльцам и чего-то хотела.
— Чего ты там шатаешься? — поинтересовалась Брайр.
Девушка в нескольких словах передала ей суть предложения: нужно разобраться с медведями, а там, быть может, заплатят хорошо. И с Олеженькой за доброту расплатиться получится, и на ноги встать. Да и было что-то бедственное в записке, которую передала ей Надя, уборщица из замка.
Ульва хмыкнула.
— Знаешь, я пойду. Пиво всё равно кончилось.
Надя округлила глаза, радостно кивнула и ушла, а Ульва полезла за картой, что висела в общем зале.
Вернулась она пару дней — чумазая, мокрая по пояс, но довольная.
— Ну что? — Олеженька выбежала на крыльцо, едва завидев знакомую фигуру на дороге.
— Живой? Целый? А медведи?
— Живы твои медведи, — Ульва сплюнула и устало опустилась на лавку у входа. — Я за ними два дня следила. Думаешь, просто так они к людям прутся?
— А что ж тогда?
— Завал там был, в низине — Ульва принялась разматывать портянки. — Старая плотина, дерево протухло, а тут уровень воды возрос. В общем, не выдержала она. А у медведей там, понимаешь, ягодники, малинник — всё под водой. Кормиться негде, вот и лезут, бедолаги, туда, где сухо.
Олеженька слушала внимательно.
— Так и что ж теперь? Что делать?
— Сделала уже — Ульва зевнула. — Пару камней подвинула, где надо, протоки почистила… В общем, уйдёт вода. Не сразу, но уйдёт. Медведи вернутся на свои места. Можешь спать спокойно.
Она не стала рассказывать, как сидела в засаде два дня, запоминая медвежьи тропы. Как изучала, куда они ходят, что едят, где прячут медвежат. Как потом обошла всю низину, выясняя, откуда взялась вода. Не дварфийское это дело — хвастаться. Сделала — и ладно.
— Да ты ж моя золотая! Я тобой так горжусь! — Олеженька сгребла её в охапку, не обращая внимания на грязь. — И медведей спасла, и людей! А ну, марш в дом, кормить тебя буду!
Ульва позволила себя утащить внутрь и только у дверей буркнула в бороду:
— Позови потом Надьку, пожалуйста. Рассказать ей надо, чтобы передала в замок, чтобы, того и гляди, не отправили за медведями охотников.
На пятый день пребывания в княжестве Ульва поняла: так дальше нельзя. Она облазила всю таверну, перечинила всё, что можно, и даже начала поглядывать на крышу с подозрительным интересом. Олеженька, конечно, не гнала, но сидеть на шее у доброй девушки, даже расплачиваясь работой, было не по-дварфийски.
— Пойду прогуляюсь — объявила Ульва утром. — Город погляжу. А то так никого здесь, кроме тебя и твоих синнабонов, знать не буду.